Зал и все остальные пространства вокруг были погружены в непроницаемый мрак.

— Начнем с примерки твоего костюма. Кастровский пришел? — крикнул Тулевич в темноту.

Маленький худенький Кастровский, со спины смахивающий на двенадцатилетнего мальчугана, возник из черной тьмы с деревянным чемоданчиком в руках:

— Я здесь, Марк Захарович.

Тулевич оглядел малыша с высоты своего роста, перевел взгляд на Проскурину и сказал:

— Приступайте, родные мои. Время — деньги.

— Как вас зовут? — спросил Кастровский.

— Нателлой, — представилась актриса.

— А по отчеству? — поинтересовался художник.

— Владимировна, а зачем? — удивилась Нателла. В театре и престарелых актеров редко величали полным именем, а уж к молодым по имени-отчеству не обращались никогда.

— Очень приятно, Нателла Владимировна.

Раздевайтесь.

Проскурина непонимающе посмотрела на крошку Кастровского, затем на Тулевича. Режиссер сидел в кресле под прожектором и внимательно изучал текст, иногда что-то помечая фломастером.

— Как раздеваться? — растерянно переспросила актриса.

— Раздеваться — это значит снимать с себя одежду, — пояснил миниатюрный декоратор. — Не могу же я рисовать по вашему платью?

— Марк Захарович, тут нет гримерной? — обратилась Проскурина к режиссеру.

— Роднуша, гримерная имеется, но костюм вместе с художником мы будем создавать прямо на вас, и я хотел бы наблюдать этот процесс на сцене. Кастровский, родненький, покажите актрисе эскиз.

Кастровский снова растворился в темноте и через минуту явился с большим картоном в руках.

— Вот, пожалуйста, Нателла Владимировна, — сказал он и пристроил картон под свет прожектора. Нателла взглянула на эскиз и ничего не поняла. На картоне изображалась женщина вся в звездах и полосках. На груди были нарисованы два огромных глаза с темными ресницами, а живот закрывало изображение черного кота.

— Это трико? — спросила Проскурина.

— Никакого трико, роднуша. Все это Кастровский изобразит прямо на вас. Поэтому и надо раздеться, — ответил Тулевич и опять углубился в свои записи.

Нателла разделась. Кастровский открыл свой деревянный чемоданчик, и через час Проскурина стала копией эскиза на картоне.

— Взгляните, Марк Захарович, — попросил Кастровский режиссера, который все это время не отрывался от своих бумаг. Тулевич отложил листки, спрыгнул в зал и пропал в темноте. Через минуту послышался его, восторженный голос.

— Божественно. Как вы, родные мои, думаете?

Вместо ответа во мраке партера раздались аплодисменты. Проскурина вздрогнула. На сцену стали подниматься артисты. Все радостно пожимали Проскуриной руки и говорили комплименты.

— Итак… — потирая ладони, сказал Тулевич. — Все по местам! Начнем репетицию. Сцена первая, картина первая.