Сомнений в том, что Отарий Ахалшвили зарезал Нодара Местия, у полковника больше не оставалось. На прощание Никита Васильевич еще раз напомнил Анциферовой об ответственности.

— Можете меня убивать, но если Отарчик позвонит и позовет, побегу к нему хоть на Северный полюс, — ответила Галя и заплакала.

Никита Васильевич спустился с пятого этажа, быстрым шагом добрался до автомобильной стоянки у рынка и, усевшись в машину, сказал водителю:.

— Вези меня домой, что-то я сегодня не хочу больше работать.

— Вы торопитесь? — на всякий случай спросил водитель."

"— Нет.

Вези, как вез, — проворчал полковник и откинулся на спинку сиденья. Он ехал, поглядывая на отражавшие низкое солнце окна московских домов, и философски размышлял, что за каждым из этих окон своя комедия, драма или, как у Гали, трагедия. И еще полковник почувствовал, что Отарий Ахалшвили не обманывал женщину. С ним, видимо, и впрямь не все в порядке. Полковник достал из кармана мобильный телефон и позвонил Ерожину. Рассказ Боброва Петра Григорьевича вовсе не удивил.

— Я что-то в этом роде и предполагал, — ответил сыщик. — Дело за малым.

Поймать убийцу.

— Если он еще жив, — ответил Никита Васильевич и спрятал трубку в карман.

26

Дорога, упираясь в избу престарелой девушки Агриппины, врезалась в центр деревни Кресты под прямым углом.

— Куда сворачивать? — поинтересовался Михеев у Веры Никитиной и ее дочери, притормаживая у перекрестка.

— К нам направо, — ответила Вера.

Ерожин заметил свежий след трактора.

Трактор повернул налево. Глеб крутанул руль вправо и через минуту встал у забора последней избы. Ни света в окошках или других признаков жизни пассажиры «Сааба» не обнаружили.

А выйдя из салона, оглядели темные очертания никитинской крыши с трубой, искрящийся под лунным светом нетронутый снег и ощутили звенящую тишину.

— Ой, не нравится мне все это… — запричитала Вера, направляясь с Валей к крыльцу.

Петр Григорьевич и Глеб остались возле автомобиля. Пассажирки уже успели рассказать сыщикам об удивительной телеграмме, которой Дарья Ивановна Никитина приглашала дочь и внучку.

— Для свадьбы тут слишком тихо, — пробурчал себе под нос Ерожин.

— Да, вообще-то все это странно. Бабке около шестидесяти.

В этом возрасте о кладбище надо думать, а она замуж собралась, — вслух размышлял Михеев.

— Молод ты еще, Глеб. Вот Чак Норис, ровесник бабульки Никитиной, женился в этом году на двадцатилетней девке. Никто и не пискнул.

— Так то Чак Норис! — ответил Глеб, удивляясь сравнению шефа.

— Чем наша бабушка хуже? Тем, что не американка? — усмехнулся Петр Григорьевич. Глеб хотел что-то возразить, но Вера с дочкой вернулись, и он замолчал.

— Я уж не знаю, что и думать. В доме тишина. Дверь на замке.