Да, критики и публика могут быть в восторге, но сам художник прекрасно знает, какие яркие и выпуклые образы распирают его воображение, какие сочные объемные картины рождаются в его мозгу – и выцветают, уплощаются, едва явившись на свет.

Я – тот несчастный калека, приговоренный к вечным мукам творчества, результаты которого никогда не приблизятся к придуманному мной же идеалу.

Мне рукоплещут и бросают цветы. Я улыбаюсь поклонникам, критикам, партнерам – всему миру и бережно сцеживаю в кулак кровавые слезы творца-калеки: ему ведь еще понадобятся краски…

Кому утро вечера мудренее, а кому просто затейливее…

Новорожденный день вкрадчиво затек под дверь розовым светом, приглушенным куриным квохтаньем, звоном посуды и полузабытым ароматом яичницы на сале.

Говоров догадался, что призывные запахи источает его собственный завтрак – бабка и в стародавние времена по утрам ела только кашу с вареньем, а теперь наверняка вообще клюет что-нибудь сугубо диетическое.

У них с ее Гариком было раз и навсегда утвержденное меню: на завтрак – яичница деду, каша бабке и детям, на обед всем борщ с курятиной, на ужин котлеты и картошка в мундире. И каждый день – либо пирожки с абрикосами и вишней, либо домашний малиновый кисель, разливаемый в суповые тарелки и застывающий в них лаково-красными озерами.

Говоров снова потянул носом и, кажется, уловил запах ванили. Похоже, сегодня будут пирожки…

Отбросив полысевшую и истончившуюся до марли древнюю махровую простыню, выданную ему в качестве покрывала, Говоров звонко пришлепнул пятки к полу. В стародавние времена красно-коричневая краска лежала на досках толстым глянцевым слоем, и гладкие пятки маленького Никитоса забавно к ней прилипали. Теперь и пятки, и краска потрескались, зашершавились и склеиваться перестали. Но ощущать босыми ногами теплое дерево было по-прежнему приятно.

Как всегда в этом доме, Говоров спал на раскладном кресле, от которого, он точно помнил, до окна было ровно пять шагов.

Оказалось – уже не пять, а три.

Да и само окно, прежде затянутое только марлей – от комаров и мух, теперь было затворено деревянными ставнями. Говоров ночью сам их закрыл, спасаясь от ночных звуков и запахов. Ему мешали спать задиристые коты, брехливый соседский пес, голосистые цикады и еще кто-то неопознанный, сосредоточенно шуршавший и ворочавшийся в кустах. Вот интересно, мусоровоз, деловитым грохотом приветствующий рассвет во дворе родной московской шестнадцатиэтажки, ему никогда не мешал, а деревенские звуки мешали…

Говоров откинул крючок на ставнях, толкнул створки, и они с шорохом и треском проехались по буйной заоконной зелени, сметая с листьев росу. Неопознанный и невидимый кто-то в травяных дебрях протестующе фыркнул и шумно удалился.