Но какое значение это имеет сейчас?

– Крайне важно, чтобы суд ознакомился с уникальным документом из личного архива маэстро Гуреева, – вновь становясь серьезным, говорит Ришар. – Это своеобразный дневник, в котором он эпизодически делал записи на протяжении ряда лет, что-то вроде набросков для будущей автобиографии… К сожалению, маэстро не успел ее написать…

«А может, это к лучшему?» – думаю я, интуитивно предвидя перелом в сюжете. А ведь он у нас едва сложился…

– Вот эта запись представляет особую важность, – Ришар почтительно принимает от помощника растрепанную толстую тетрадь – она уже раскрыта на середине. – С вашего разрешения я зачитаю с листа?

Я киваю.

– Но прежде позвольте предоставить заключения специалистов, подтверждающих, что соответствующая запись выполнена собственноручно Робертом Гуреевым…

– Не нагнетай! Читай! – нетерпеливо рифмует горлопан из публики.

Я требую тишины и обстоятельно изучаю предоставленное экспертное заключение.

Затем прошу Ришара продолжать, и тот зачитывает вслух фрагмент из неопубликованного дневника Роберта Гуреева:

– «О поклонниках». – Тут он находит взглядом старшего Христофорова и дальше уже читает как будто лично для него."

"За долгие годы я так и не определился в своем отношении к людям, чьи шквальные аплодисменты бывали для меня ровно тем же, чем попутный ветер для парусов корабля.

Поклонники… Мне никогда не нравилось это слово.

В нем чудится что-то унизительное, ведь самодостаточная личность может почтительно преклониться перед божеством, но не поползет на коленях за другим человеком. А артист, даже самый великий, всего лишь человек… И ничто человеческое ему не чуждо.

Нельзя сказать, будто мне не льстили признания почитателей моего таланта. Выходя на бис, я жадно пил их восторги, но позже, уже за кулисами, недоумевал: как могут эти люди с такой серьезностью относиться к тому, что по сути своей есть игра? Балет, театр – это всего лишь лицедейство, метаморфозы, превращение одного в другое, алхимия чувств…

Пожалуй, вернее всего мое отношение к поклонникам покажет история, случившаяся в то время, когда я был живо увлечен поэзией Серебряного века с его блестящими литературными мистификациями.

Тогда какой-то русский поклонник прислал мне в знак своей вечной любви к моему великому таланту собственный локон и мило попросил об ответном жесте.

Я был отчасти тронут, отчасти раздосадован: было бы грубостью отказать в такой мелочи чистосердечному наивному юноше, и все же казалось сущей глупостью поддерживать эту до нелепости романтическую затею.

Мне показалось хорошей идеей превратить ее в шутку в духе истории с Черубиной де Габриак и разыграть того милого юношу, дав ему то, о чем он просил, но не изменив при этом своим принципам.