Она страдала. Я был, черт возьми, несчастен. И ради чего?

– Мне по-прежнему больно, но я знаю, в этом нет моей вины, – продолжала Тэйт, и ее губы сжались в тонкую полоску. – Я могла бы описать тебя множеством слов, однако лишь одно включает в себя грусть, злость, ничтожность, жалость – это слово «трус». Через год меня тут не будет, а ты останешься неудачником, чей высший предел существования ограничится школой.

Ее взгляд снова сосредоточился на мне, а голос набрал силу.

– Ты был моей бурей, моим грозовым облаком, моим деревом под проливным дождем. Я любила все эти вещи, и я любила тебя.

Но сейчас… ты чертова засуха. Я думала, все сволочи водят немецкие машины, но оказалось, что мерзавцы в «Мустангах» тоже могут оставлять шрамы.

Мои руки сжались в кулаки, я словно оказался в тесной комнате, из которой нет выхода.

Я не сразу понял, что весь класс ей аплодирует – нет, не просто аплодирует – одноклассники устроили ей настоящую овацию. Все сочли ее «выступление» блестящим. А я не знал, что мне, черт возьми, с этим делать.

Тэйт вела себя так, словно я был ей не безразличен. Она помнила все хорошее, что между нами было.

Но конец… конец был такой, словно она прощалась.

Она поклонилась, и ее волосы рассыпались по плечам, а потом улыбнулась печальной улыбкой. Как будто ей было хорошо, но она чувствовала себя виноватой из-за этого.

Послышался отдаленный звук звонка, и я поднялся с места, прошел мимо парты, за которую она снова села, и к двери, чувствуя себя так, словно шел по какому-то гребаному туннелю. Одноклассники суетились вокруг меня, поздравляли Тэйт с отлично выполненной работой и как ни в чем не бывало занимались своими делами, словно мой мир сейчас не рассыпался на части.

Все происходящее вокруг казалось мне белым шумом. Я как в тумане вышел в коридор, и единственным звуком, который четко отдавался у меня в ушах, было биение моего собственного сердца.

Я прижался лбом к прохладной плитке на стене напротив класса Пенли и закрыл глаза.

Что Тэйт, черт возьми, только что со мной сделала?

Я с трудом мог дышать. Изо всех сил попытался втянуть воздух в легкие.

Нет, нет…

К черту все это.

Тэйт лгала. Все это было игрой.

В четырнадцать лет я мечтал лишь о ней. Всеми мыслями взывал к ней, а она и не думала обо мне.

Она не скучала по мне тем летом, когда я уехал к отцу. Я был не нужен ей тогда и не нужен сейчас.

В тот день, когда я вернулся, я нуждался в ней, нуждался так сильно, а она даже не вспомнила обо мне.

Проклятье, Тэйт. Не делай этого. Не лезь ко мне в голову.

Господи, я больше не понимал, чего я хочу. Я хотел оставить Тэйт в покое. Хотел забыть ее. И в то же время нет.

Может, мне нужно было просто обнять ее и вдыхать ее запах, пока я не вспомню наконец, кто я.

Но я не мог. Я должен был ненавидеть Тэйт.