Он вновь пытается сделать выпад в сторону Барретта?

— Вы сейчас хотели сказать мне комплимент или в чем-то обвинить? — атаковала я.

Лицо Назари осветила широкая улыбка, и он, склонив голову, произнес:

— Я всего лишь хочу сказать, что Барретт остается Барреттом. Он из всего извлекает выгоду…

""Даже из меня"", — мысленно договорила я за араба, понимая, что он попытался в очередной раз вбить клин между мной и Ричардом, тонко констатировав факт с красным платьем. Назари, определенно, давил на мое тщеславие, пытаясь сказать, что я лишь пешка в игре Барретта, но я не собиралась обсуждать своего мужчину с посторонним человеком.

— Учитывая, что Ричард не делает ничего противозаконного, рада была ему помочь. Мы с ним в одной команде, — дала я отпор и, намереваясь попрощаться, бросила взгляд вниз, разыскивая в толпе Барретта.

— Почему вы с ним? — внезапно услышала я вопрос и, отведя взгляд от ""шахматного поля"", посмотрела на Назари.

— Вы задаете неуместный вопрос, вам не кажется?

— Нет, не кажется, — возразил Назари, желая продолжить разговор, — такой, как Барретт, не способен на чувство.

— Это вас не касается, — произнесла я спокойно, но уверенно.

— Я знаю Барретта не один год, — проигнорировав мой ответ, продолжал Назари. — И видел, во что он превращал жизни других. Он использует людей и вышвыривает их на обочину жизни с переломанными хребтами.

Он говорил спокойно, без эмоций, и в его голосе звучала достоверность и знание сказанного — он не обличал, а лишь констатировал факт. Я внимательно смотрела на араба и теперь отчетливо понимала и его цель, и тактику в достижении этой цели. Искренность.

Но это была лишь его точка зрения, лишь один угол обзора. Я видела другой сегмент жизни Ричарда Барретта, пока находилась на Базе, и для меня тот период стал бесценным опытом — именно там у меня была возможность изучить Его мир изнутри. Да, в этом мире были жесткие порядки и правила, но я видела сплоченную команду людей, которых объединяли совсем не товарно-денежные отношения или страх. Я знала то, о чем даже не догадывался Назари.

— Он не оценит ни вас, ни вашей преданности, ни вашей любви, — между тем проговорил араб и замолчал, внимательно исследуя мое лицо.

— Вы зря теряете время, — отрицательно покачала я головой, а Назари, услышав мой ответ, на секунду замолчал и продолжил.

— Вы достойны того, чтобы вас боготворили, а не ставили на колени, — бил он по моему самолюбию, вероятно, избрав другую тактику.

— Любовь нельзя унизить. Там, где есть любовь, гордыне не место. Она отдает, а не берет, — и я верила в то, что сейчас говорила, отстаивая свою любовь.