Днем мать дала нам хлеба и молока. Я ел и думал: «Как же это так? Все сгорело, а у нас и хлеб и молоко…» Спросил мать, и она ответила:

- Ешь, несмышленыш! Это добрые люди принесли.

Потом я видел, как в избу заходили бабы из других деревень, крестились, вынимали из корзин хлеб, картошку, лук, молоко, говорили:

- Вот тебе, Васильевна, на погорелое.

- Спасибо, - отвечала мать, низко кланяясь.

Один мужик приволок на лошади бревно и, свалив его, сказал:

- Прими, Леонтий Егорович, на постройку новой избы.

Я говорил:

- Вот хорошо - будем жить в новой избе!

Люди, глядя на меня, говорили укоризненно:

- А этому сопляку и горя мало!

Меня стыдили, и тогда я затихал; ходил, опустив голову, ковырял ногой землю.

Вскоре после пожара заболел мой брат, Петя. Он был на год моложе меня. Взбираясь на крыльцо, я закидывал ноги со ступеньки на ступеньку, а он полз за мной на карачках. Спали мы с ним в сарае, на соломе. Однажды, проснувшись, я стал будить его, что бы идти на реку ловить каргалов. Петя поднял голову и сейчас же снова опустил ее на солому. Мне на доело его тормошить, и я сказал матери, что Петьку не разбудишь. Мать пошла в сарай и, вернувшись, сказала, что Петька болен.

Случилось это в тот день, когда в волости ждали архиерея, который проездом должен был остановиться в соседнем селе. В этом селе были церковь и кладбище, поэтому его называли Погост.

Соседка Степанида, забежав к нам, спросила мать:

- Пойдешь, Васильевна, в Погост смотреть архиерея?

- Надо бы пойти, да Петька заболел, - ответила мать.

- Васька у тебя большой уже - посмотрит за братом, - сказала Степанида.

Мать стала собираться и перед уходом наказала мне:

- Останешься, Васенька, за старшего в избе. Посмотри за Петей, дай ему водички напиться.

Оставшись в избе один, я прильнул к окну и долго смотрел на дорогу, по которой бежали бабы в новых сарафанах и мужики в красных кумачовых рубахах; потом пошел в сарай проведать Петьку. Петя тихо лежал на соломе.

- Пить хочешь? - спросил я его.

Он отказался. Вернувшись в избу, я снова глянул в окно. С тарантаса, стоявшего возле нашей избы, на меня сердито смотрел толстый, усатый дядя в белой одежде с блестящими пуговицами.

- Эй ты, сопляк, позови сюда батьку! - крикнул он.

Отскочив от окна, я спрятался под лавку.

Потом говорили, что у нас в деревне останавливался становой пристав, ехавший впереди архиерея.

Лежа под лавкой, я дрожал от страха - боялся, как бы этот толстый дядя с блестящими пуговицами не зашел в избу. Так и заснул, думая: зайдет - и тогда мне беда!

Мать, придя из Погоста, стала громко звать меня, и я проснулся, вылез из-под лавки.

- Ты что туда забрался, дурачок? - спросила мать.

- Страшный дядя смотрел в окно, - сказал я.

- А как Петька? Ты его проведывал?

- Петька смирно лежит. Пить не хочет.

Мать пошла в сарай и вскоре вернулась с плачем.