Не так давно ты сказала: «Хорошо, что у нас нет детей.» И я узнал, что ты ходила к Герману. Не перебивай, я думал об этом три недели. Ты к нему ходила. Но я не могу так просто тебя отдать.

-Я не вещь.

-А я вещь? Неодушевленный предмет, с ко­торым можно так обращаться?

Завьялов попытался взять себя в руки.

- Подожди немного, - попросил он. - Я скоро пойду на работу, буду при деле, и все изменится.

- Ничего не изменится. Дело не в работе, а в тебе. Ты ненавидишь Германа;

- Ты не права.

- Да у тебя это на лице написано! С тобой не­возможно разговаривать. О чем бы мы ни загово­рили, ты переходишь на Горанина, бесконечно твердишь, что ему повезло, а тебе нет. Что он сильный, умный, необыкновенный, а ты нет. И сам жить без него не можешь! Думаешь, что можешь, что без него жить было бы лучше. Ты пред­сказываешь, что его убьют... Может, сам собрал­ся его убить? Может быть, ты уже это делаешь?

- Я?! Что ты от меня скрываешь?! Договари­вай!

- Я скажу тебе. Завтра, потому что мне на ра­боту надо. Я действительно скрываю от тебя очень важное. Не хотела расстраивать.

- Маша!

- Мне надо идти."

"- Нет, постой, - попытался он удержать жену.

- Саша, перестань. Я опаздываю. Утром.

- Ну хорошо. Утром, так утром, - сдался он.

- Все, пока.

Ушла, даже не поцеловав его на прощание. А вот раньше... Раньше, раньше! Заладил! Алек­сандр нервно ходил по комнате, сунулся было в буфет, где обычно лежали сигареты, но вспомнил, что их больше нет, и с досадой захлопнул дверцу' Попытался смотреть телевизор, но с раздражени­ем выключил. Все одно и тоже. Сериалы переме­жаются выпусками новостей и ток-шоу. Сладкая ложь, горькая правда и публичное перетряхива­ние грязного белья. Это раньше предпочитали хор из избы не выносить, а теперь им гордятся. Глянь­те-ка, что у меня есть! Какая умопомрачительно прекрасная мерзость! Люди придумывают себе проблемы, а настоящих словно бы не замечают. Смешно! Слушать их - смешно. Жизнь проходит мимо. Вот в чем проблема. Надо бы изменить эту жизнь, но как? От неумения найти ответ на этот мучительный вопрос и рождаются все беды.

Он злился. Потом злился на себя за то, что злится, ворчит, как старый дед. Остался, мол, за бортом жизни, а жизни-то никакой и нет. Выхо­дит, и борта нет. Отчего так больно? Замкнутый круг. Проскрипев кое-как до десяти часов вечера, лег спать. Но уснуть не смог. Лежал, ворочался с боку на бок. Маша сказала - все утром. Она со­бирается рассказать что-то важное. Быть""может, о Германе? О том, что уходит к нему? Не выдер­жал, вскочил и стал собираться. Не позволит он так с собой обращаться!

...Дверь открыл Герман, и, видимо, поняв все по его лицу, с усмешкой сказал:

- О! Я вижу у нас опять приступ ревности!

- Скажи честно, она уходит к тебе?

- Кто? - удивился Герман.

- Маша.

- Маша? Да ты что? Входи. Тебе надо успоко­иться. — Герман посторонился.