Увидев его, Алексей Иванович возбужденно сказал:

- Ну, наконец-то! Что ж вы не заходите, Алек­сандр Александрович? Избегаете нас. А ведь вам нужно регулярно показываться в течение этого, да и следующего года! Такое ранение! С подоб­ными вещами не шутят!

- Со мной все в порядке.

Он положил на стол карту, к которой тут же потянулась черненькая, очень уж смазливая мед­сестра. Ее* волосы были стянуты в хвост яркой пластмассовой заколкой, огромные глаза сияли, как два маленьких солнца.

- В порядке, говорите, - задумчиво глянул на него врач. - А ко мне недавно заходил Герман Ге­оргиевич Горанин, он всерьез обеспокоен вашим здоровьем.

- Вот об этом я бы и хотел поговорить. О Го-ранине. Можно без свидетелей?

Черненькая еле слышно фыркнула. Потом вопросительно глянула на врача. Мол, что же это больные себе позволяют?

- Люда, вы можете быть свободны, - сказал Алексей Иванович. — Прием окончен, отнесите карты в регистратуру, а мы с Александром Алек­сандровичем сами разберемся.

.Люда сгребла со стола медицинские карты и направилась к дверям. Мужчины молча следили за ее плавно покачивающимися бедрами. На де­вушке оказался очень уж крохотный медицинс­кий халатик, длинные ноги открывались взорам во всей своей красе.

— Да-а... — поцокал языком Алексей Иванович, когда дверь за медсестрой закрылась. И развел руками: - Ну что тут поделаешь? Женщина! А красивая женщина, это, знаете ли... Да-а...

Не договорив, врач махнул рукой и пододви­нул к себе его карту. Открыв, еле заметно вздох­нул:

- Ну, как себя чувствуем? Хорошо, говорите?

- Неплохо.

- Курите много?

- Бросил, - коротко ответил он.

- А как насчет спиртного?

- Не идет. Странно себя чувствую.

- Как-как? - с интересом посмотрел на него врач.

- Я не о себе хотел поговорить. О Германе.

- А что такое с Германом Георгиевичем?

- Он как-то странно себя ведет.

- Вот как? Не заметил.

- Я понимаю, что это врачебная тайна. Горанин не заинтересован, чтобы кто-то в городе уз­нал о его проблемах. Но это становится опас­ным.

- Продолжайте.

- События последних месяцев наталкивают на мысль, что в городе появился маньяк. Сначала он крушил машины и витрины, потом принялся уби­вать людей. Понимаете, ночью я делаю рисунки. После ранения у меня появились жестокие фан­тазии, раньше мне не свойственные. Я отчего-то стал ненавидеть Германа. И вредить ему в этих своих рисунках.

- Очень интересно! Значит, вы рисуете свою ненависть к Горанину?

- Что-то вроде того. То есть, ненависть послу­жила толчком. С нее и начались рисунки. Мне хотелось, чтобы ему было больно. Но не прямо, а косвенно. Через что-то или через кого-то.

- Вы, Александр Александрович, прежде все­го недовольны собой. Своим теперешним поло­жением. И ненависть эту перенаправляете на луч­шего друга. Что естественно.