Пояснил, что сообщаю родителям эту «сверхсекретную информацию» только из-за боязни, что у мамы от волнения пошатнётся здоровье (в моей прошлой жизни мама в первый раз «слегла» с предынсультным состоянием на следующий день после ареста Кирилла). Пообещал родителям, что вскоре они услышат обо мне много лживой и «грязной» информации. Заявил, что это станет первым этапом «борьбы спецслужб СССР с новосоветскими коррупционерами и иностранными агентами влияния».

— Мама, тебя это особенно коснётся…

Я стребовал у мамы обещание, что она даже под строжайшим секретом не сообщит никому ни в посёлке, ни на работе о моём участии в «разгроме ячейки предателей». Пояснил ей, что от этого будет зависеть не только моя жизнь, но и «ход всей операции». Снова напомнил, что этим разговором я «ставлю под удар» не только себя, но и «московских товарищей». Накапал маме валерьяны. Поцеловал её в лоб. Похлопал по плечу непривычно бледного отца. Сообщил родителям, что я их очень люблю. И что я «честно выполню свой долг перед Родиной — назло всем врагам и предателям».

* * *Первого мая я отправился вместе с сокурсниками на демонстрацию (нарядный, с блестящим комсомольским значком на левой стороне груди). Этот факт удивил не только старосту и комсорга моей группы, но и Артура Прохорова. Артурчик ухмыльнулся и заявил, что присутствие на торжественном шествии Чёрного — «это не к добру».

Мы с Кириллом пронесли по проспекту мира огромный красный транспарант с белой надписью «Да здравствует Первомай — праздник солидарности трудящихся». От похода с Артурчиком в кафе я отказался. После демонстрации мы с Котовой приехали в нашу съёмную квартиру. Там я сообщил Лене, что этой ночью она уедет в Москву.

Глава 19"

"Лена словно не замечала стоявшую перед ней на кухонном столе чашку с кофе. Она недоверчиво смотрела на моё лицо. Будто высматривала на нём признаки того, что я пошутил, когда сообщил ей о ночной поездке в столицу. Котова так и не принесла в нашу съёмную квартиру халат — она упрямо носила здесь мои рубашки. Сейчас Лена сидела за столом в голубой венгерской рубашке, которую я в январе приобрёл в ГУМе. Её каштановые кудри блестели. В глазах Котовой отражался проникавший с улицы в кухню яркий солнечный свет. Я вдыхал запах кофе, смешавшийся с ароматом духов «Иоланта». Слушал тиканье часов, чириканье прятавшихся в листве деревьев птиц и рычание проносившихся по шоссе автомобилей.

— Серёжа, зачем нам в Москву? — спросила Котова. — Ты говорил: в мае что-то случится. Что-то, из-за чего тебя могут арестовать. Это произойдёт в Москве? Ты обещал, что расскажешь мне об этом.

Лена взглядом указала на папку с «документами», которую я положил на кухонный стол.

— Ты расскажешь мне об этом сейчас? — спросила она.

— Расскажу, — пообещал я.