Для окружающих, непосвященных прохожих это был обычный особняк о двух этажах, порядком обшарпанный, с облупившимися колоннами, на стеклах — не отмытые до сих пор крестообразные следы от бумажных полос. Для Кольки это был то ли сказочный замок, то ли ворота в иную, светлую и счастливую жизнь. В том, что до этой самой жизни рукой подать, он не сомневался ни капли, к тому же у него и пропуск туда есть, и не один, и не два. Груженный, как баржа, всеми мыслимыми и немыслимыми бумагами — от сдержанно-хвалебных характеристик с места обучения до безусловно положительных, различной степени пространности, за подписью капитана Сорокина Н.

Н. с места прописки, суровыми, но проникновенными ходатайствами, в том числе своим собственным. Он готов, как думал, ко всему, вооруженный до зубов, вдохновленный до прозрачности.

Уточнив в канцелярии, куда обращаться, Пожарский уверенно постучался в нужную дверь, прошел в небольшой кабинет, заставленный сейфами, полками, столами, заваленный делами. Они были повсюду — прошитые суровой ниткой, потолще и потоньше, подписанные как диковинными «Газовый трест», «ЦГРМ, Наркомат Просвещения», «Совет профсоюза работников текстильной и легкой промышленности», «Добровольное спортобщество «ТРУД», так и вполне обычными фамилиями и инициалами каких-то неизвестных граждан.

Среди всего этого непросто было отыскать нарсудью — небольшую раздраженную остроносую женщину в самом обычном шерстяном костюме.

— Товарищ, слушаю вас. Прошу покороче, после переезда кавардак и нет лишнего времени."

"И вот эта нарсудья, выслушав, вынырнула из-за нагромождений дел и бумаг, развернув главный калибр, проделала огромную, фатальную пробоину ниже ватерлинии:

— Товарищ, вы чем изволите быть недовольным?!

Колька опешил, смутился, начал мямлить в том смысле, что вот, опомнился, раскаялся, ни одного взыскания.

И вот же, столько бумаг, а в них выражены просьбы, как от лиц, непосредственно контролирующих поведение, так и от коллектива, и от администрации образовательного учреждения…

Слушая его сбивчивое, горячее бормотание, нарсудья то и дело поглядывала на кипятильник в банке с водой, по всей видимости, усматривая параллели между издаваемым ими шумом.

Возможно, эта неуместная мысль ее смягчила, и нарсудья спросила уже без особой злости:

— Товарищ Пожарский, один вопрос имеется: вы что, сидите?

Колька, захлебнувшись словами, запнулся, смутился и признал, что нет.

— Правильно. И поскольку осуждены вы в несовершеннолетнем возрасте, то условно-досрочное вам не положено.

Если бы разверзся потолок над головой и из него грянули громы-молнии, Колька поразился бы куда меньше. Он был ранен в самое сердце, но все еще не осознавал масштабов беды.