Так что?

— Что?

— Не крал никто твои соленья, а забрал, как ненужно выкинутое, — решительно заявил сержант, — а коли банки твои нужны тебе по-прежнему, так и держи на предоставленной тебе площади… Все доступно?

— Так точно…

— Свободна.

И заявительница отправлялась домой в полной уверенности, что еще легко отделалась, без протокола.

— Жестко, — отсмеявшись, заметил Акимов.

— А, ничего, — отмахнулся Остапчук, отдуваясь и прихлебывая черный, как ночь, чай, — что ж это, в самом деле? Ишь, устроила кулачество с закромами! Это что же, она намекает, что наступит время, когда нечего жрать станет в Стране Советов?

— Ты антисоветчину-то бабкам не шей, а то с перепугу и помереть недолго.

Саныч пообещал, что не будет.

Он, хитрый жучара, постоянно ныл за радикулит, старость, темноту с отсутствием образования, а вон как соображает — быстро, правильно. И, если речь о чем-то по-настоящему серьезном, работает он на совесть. Нюх и цепкость у него поистине собачьи.

…Как-то вечером, увлекшись оценкой именинной настойки Санычевой тещи, оба, плюнув на все, заночевали в отделении и были разбужены невообразимым гвалтом. Кто-то колотил в дверь и завывал вздорным голоском: «Убили-и-и-и-и! Украли-и-и-и!»

— Ну вот, — проворчал Остапчук, — хорошо б не первое.

— Второе тоже ни к чему, — согласился помятый Акимов. — Я открою.

На пороге оказалась мелкая и встрепанная Анька Останина — известная оторва лет двадцати, завязавшая пьяница, трудившаяся с недавних пор в столовой ремесленного училища раздатчицей, буфетчицей, уборщицей и почти всем. Хлопая рукавами, как ворона крыльями, вопила, выкатив глаза:

— Спите, товарищи? Разлагаетесь? А тут добро народное грабют на корню, все, все ж вынесли!

— Выключись, сирена, — прикрикнул Саныч, — толком говори, что случилось.

Акимов же, у которого все-таки с непривычки и после скудной закуски голова побаливала, поддержал:

— И что за манера — шуметь в общественном месте? Хулиганство.

Однако Останина продолжала голосить, да еще к слезам прибавилась злая истерика:

— Ах ну как же, понимаем! Наше дело — в тряпочку молчать, а ваше дело — почивать. Только и слышишь: почему недоклала, калориев не хватает, граммажа, а ни охраны, ни замков приличных нету, и как хочешь! Все на честность людскую полагаетесь, а где вы тут честных видели?

— В зеркале, каждый день, — огрызнулся Остапчук. — Садись и докладывай по порядку, а то мигом в вытрезвитель."

"— Права не имеете, трезвая я! — вызывающе заявила она, плюхнулась на скрипучий стул, закинула ноги, одну на другую (отменные, к тому же в чулках, это зимой-то!).

Саныч покосился на это безобразие, дернул бровями, рыкнул:

— Раз трезвая, так и веди себя как следует.

— Прошу вас, — пригласил Акимов.