— Мне хватило письменной благодарности.

— Сделаю вид, будто поверил, — улыбнулся Виктор. — Значит, для моего слуги найдется место в людской?

— Найдется, — согласилась я. — Только у меня в доме есть несколько правил.

— Переобуваться в домашние туфли, это я понял. Я привез свои, а Иван ходит по дому в ливрее и полагающейся к ней обуви. Что-то еще?

— Мыть руки. После справления естественных надобностей…

Виктор кивнул, будто это было само собой разумеющееся. Хоть что-то объяснять не надо.

— Заходя с улицы в дом…

— Так вот для чего вы поставили рукомой в галерею!

— Именно затем.

И заходя в кухню, чтобы поесть, взять еду для вас или поработать.

— Запомню.

Виктор обернулся на Ивана, и тот поклонился.

— Как прикажете, барыня.

— Что еще? — спросил муж.

— Соблюдать правила общежития, — брякнула я, не сумев сходу подобрать другую формулировку.

— Прошу прощения?

— Не портить друг другу жизнь и не мешать друг другу делать глупости.

Виктор рассмеялся:

— Это, пожалуй, будет самым трудным.

— Придется нам всем постараться. — Я тоже не сдержала улыбки.

Виктор подождал меня на крыльце, пока я бегала за ключами.

Размашисто зашагал следом по двору. Кучер, Иван и третий парень, отвязали прикрывающее телегу полотно.

Я мысленно присвистнула. Да уж, действительно мамонт. Свиная туша и полутуша говядины. Несколько мешков, подписанные углем: пшеница, мука, гречка, мешок риса вполовину меньше обычного. Были тут и горшки с маслом, обвязанные пергаментом, и бутыль масла растительного, и кочаны капусты — краснокочанной, думала, такая здесь не водится, — и корзины с овощами.

С одной стороны — надо бы поблагодарить, что я и сделала совершенно искренне.

Муки и круп у нас еще оставалось много, зато свежее мясо закончилось, да и запасы тушенки уменьшались с каждым днем. Риса и вовсе не было, и сейчас я уже предвкушала плов — настоящий, а не из перловки. Правда, правильного казана у меня не было, но был чугунок с толстыми стенками. А то взять котел, развести огонь в летней кухне да и сготовить на всех, включая работников?

С другой стороны — судя по количеству продуктов, Виктор планировал задержаться надолго.

Я не стала об этом думать. Обвинения доктора были все еще свежи в моей памяти, и, если ради того, чтобы муж убедился в моем здравом уме, придется терпеть его несколько недель, а то и до осени — значит, потерплю.

В конце концов, сегодня он вел себя вполне прилично: сцен не устраивал, в прошлых грехах не обвинял — почти не обвинял. Мамонта вон приволок и Ивана извиниться заставил. Значит, поверил мне, а не своему слуге — при этой мысли в груди неожиданно стало тепло.

Может, и дальше поверит да и уедет, предоставив меня самой себе.