Но когда я ни при чем, то что мне? Если б я был при чем, я бы не оставил и нож, разве нет?

— Да ты его из кармана выронил, когда в окно вылезал. Он на полу валялся… В общем, Юрий Юрьевич, пора уже рассказать правду. Правду.

- Тысячу раз нет! — Ладжун заслонился от Михаила Петровича руками, в волнении не заметив, что, отказываясь говорить правду об убийстве, по существу уже признает его, только еще «не для протокола».

— Юра, от правды не уйдешь, такая вещь, что выплывает. Ты об этом думал?

— Я сейчас, может быть, больше думаю, чем вся тюрьма…

— Тогда твой же здравый рассудок тебе подсказывает: другого пути нет. — В голосе Михаила Петровича звучало сочувствие. Не наигранное, настоящее. — Поверь, Юра, откровенность не мне одному нужна. Тебе самому она… — Михаил Петрович провел пальцем по горлу. — Нельзя молчать!

— В камере я не хочу ни с кем говорить, — бессвязно бормотал в ответ Ладжун. — О чем мне с ними говорить, сами понимаете, не буду я с каждым… Но наедине мне жить тяжело. Все во мне сказилось, не найду места…

— Это потребность облегчить душу.

— У меня столько риска, — прошептал Ладжун. — Я вам не могу ответить «да». Или «нет». Стою я вот так, — он опустил ребро ладони на стол и покачал его вправо-влево, изображая, как шатко его состояние.

— Все понимаю, Юра.

— Она меня закошмарила… Настолько нервы работают, что… Клянусь, Михаил Петрович, я ни разу не уснул. Я каждый шорох слышу… Иногда кажется, пускай даже будут руки отсечены — рот есть, и я буду говорить!

— Говори, слушаю.

— Чтобы я вам рассказал? Никогда в жизни!

— Понимаю, трудно. Но я ведь уже знаю, Юра, знаю. Давай вместе вспоминать, как и что было в ту ночь… Вот ты вышел из своей каюты…

И застыли два профиля друг против друга, глаза в глаза. Ладжун, упершись грудью в стол, подался вперед, словно притянутый. Признание уже близко, уже на языке.

Самые напряженные минуты следствия, а в кадре почти полная неподвижность, лишь губы шевелятся!

В фильме мы решили поддержать драматический накал текста каким-то созвучным по смыслу движением на экране. Тут пригодились 30–40 метров пленки, снятые на «Тереке» «про запас»: путь Ладжуна от его каюты на верхней палубе до каюты Титовой на нижней палубе. Два раза пытался оператор с ручной камерой проделать этот путь и два раза не смог «вписаться» в крутой поворот у лестницы. На третий раз удалось. Вот эти-то операторские попытки, эти оборванные изобразительные фразы оказались и по ритму, и по настроению чрезвычайно близки мучительным попыткам Ладжуна выговорить правду.

— Ты вышел из своей каюты… — медленно произносит Дайнеко.

И одновременно мы видим на экране, как закрывается дверь с табличкой «20», отворачиваемся от нее и начинаем вместе с камерой приближаться к лестнице.