Та самая незначительная деталь, которую все, и я в том числе, проигнорировали. Это не было лирическим отступлением. Это была улика.

В этот момент дверь палаты резко распахнулась.

— Что вы здесь делаете⁈ Это личные вещи моего отца!

На пороге стояла молодая женщина с заплаканными глазами. Та самая, с фотографии. Дочь. Она смотрела на меня с шоком и возмущением, видя в моих руках записную книжку отца.

Я спокойно повернулся к ней, положив книжку на тумбочку.

— Простите. Я — адепт Разумовский, лечащий лекарь вашего отца.

— И это дает вам право рыться в его вещах⁈ — ее голос дрожал от гнева и страха.

— Да, — ответил я ровно, глядя ей прямо в глаза. — Это дает мне шанс спасти его жизнь. Сейчас мне нужна любая, даже самая незначительная зацепка. И я ищу ее здесь.

Мой спокойный тон подействовал. Ее гнев угас, сменившись растерянностью и отчаянием. Она медленно вошла в палату и опустилась на стул, закрыв лицо руками.

— Простите… — прошептала она. — Я просто… я так испугалась. Как он? Мне сказали, что его увезли в реанимацию…

— Мы его стабилизировали, — сказал я, присаживаясь напротив. — Но, честно говоря, я в тупике.

Она подняла на меня свои полные слез глаза.

— Но вы же лекарь! Как вы можете не знать⁈

— Иногда честность — лучшее лекарство, — ответил я. — Я перепробовал все стандартные методы. Они не работают. Его болезнь не похожа ни на что из учебников. Мне нужна новая информация. Информация, которой нет в истории болезни.

Она молча кивнула, вытирая слезы.

— Расскажите мне о его привычках, — попросил я. — О его увлечениях. Может, в последнее время появилось что-то необычное? Новое хобби? Новая еда? Что угодно.

Она надолго задумалась, перебирая в памяти последние месяцы.

— Да ничего такого… Все как обычно. Книги, прогулки, пока мог ходить… Ах, да. Рыбки.

— Рыбки? — я подался вперед.

Она раздраженно махнула рукой.

— Его дурацкий аквариум. Он с ним носится, как с ребенком. У него рыбки болеют уже месяца три, если не больше. Я ему сто раз говорила: папа, выбрось ты их, купи новых. А он все лечит их, возится с какими-то порошками, капельками…

Слово «месяца три» прозвучало как ключ, отпирающий давно запертую дверь в моей памяти. Я замер, и все посторонние мысли исчезли.

— Три месяца? — я постарался, чтобы мой голос звучал как можно спокойнее. — Вы помните, когда именно они заболели?

Она пожала плечами.

— Ну… где-то в конце весны, кажется. В мае. А что?

Конец весны. Первые симптомы у Шевченко — мышечная слабость, утомляемость — тоже появились в конце весны.

— Двуногий! — взвился Фырк у меня в голове. — Совпадение? Не думаю!

Я вскочил со стула, схватил со стола историю болезни и начал лихорадочно ее листать. Все это время я был зациклен на главном симптоме — мышечной слабости.