Его взгляд был направлен куда-то сквозь меня, он машинально теребил край одеяла, а на его лице отражалась не тревога пациента, а какая-то глухая, упрямая нерешительность. Он слушал, но не слышал.

— Не нравится он мне, двуногий! — прошептал у меня в голове вездесущий Фырк. — Думает чего-то… Юлит, как уж на сковородке! Что-то он от тебя скрывает!

— Сам вижу, — мысленно ответил я и решил сменить тактику.

Я решил зайти с самой очевидной стороны.

— Михаил Вячеславович, с финансовой стороной вопроса проблем не будет? У вас страховка покрывает такие операции? — спросил я, одновременно открывая в его карте нужную вкладку.

— Да, да, с этим все в порядке, — он как-то рассеянно отмахнулся. — У нас завод все полностью оплачивает.

Значит, дело точно не в деньгах.

— Михаил Вячеславович, — я отложил планшет. — Давайте начистоту. Я вижу, что вас что-то тревожит. И, кажется, это не сам диагноз и не деньги. В чем на самом деле дело?

Он вздохнул, уставившись в окно.

— Да я вам верю, лекарь. И понимаю, что дело серьезное… Просто… — он запнулся.

— Просто что?

Он достал из-под подушки потрепанный телефон и показал мне фотографию на экране. Крошечный, сморщенный младенец, завернутый в одеяльце, сладко спал.

— Внук, — тихо сказал Калугин, и в его голосе прозвучала бесконечная нежность. — Первенец. Вчера родился. Дочка вот фотографию прислала. Сказала, на меня похож, представляете? Такой же нос картошкой. А я… я его еще даже на руках не держал. Живут далеко.

Он положил телефон на тумбочку.

— А вдруг… вдруг на этой вашей операции что-то пойдет не так? Ну, всякое же бывает… И я его так и… никогда и не увижу?

— Михаил Вячеславович, операция плановая, — я постарался звучать как можно убедительнее. — Мы вас полностью подготовим. Вероятность серьезных осложнений минимальна, меньше одного процента. Практически нулевая.

Но он меня, кажется, не слышал. Он смотрел на фотографию внука.

— Нет, лекарь, — он медленно покачал головой и, наконец, посмотрел мне в глаза. В его взгляде не было сомнения или колебания. Только твердая, тихая уверенность. — Я боюсь. Не за себя, поймите. За то, что так и не успею его подержать на руках. Я… я против операции. Отказываюсь.

Глава 21

Он протянул руку к тумбочке и взял оттуда книжку с кроссвордами и карандаш.

— Скажите, как правильно отказ писать? В свободной форме, или у вас тут бланки специальные есть?

— Михаил Вячеславович. Вы же понимаете, что без операции — это конец? Вопрос нескольких дней. Максимум — недели.

— Плевать, — он отвернулся к окну, не глядя на меня. Карандаш в его руки дрожал. — Все равно помру. Если не от язвы на столе, так от кровотечения в палате. Какая разница?

— Разница огромная, — я наклонился вперед.