Одно за другим его оставшиеся орудия замолкали, превращаясь в руины, в то время как бреши в броне становились все глубже и глубже. Манека знала, что рыдает вслух, и не могла остановиться — не хотела останавливаться, — а его корпус светился все ярче и ярче, разгораясь все сильнее, по мере того как в него вливалась принесенная энергия.

И все же он сражался, со всей невероятной твердостью, присущей Боло, и со всем мужеством своего векового психотронного сердца.

Однако любая твердость, любое мужество, в конце концов, должны были сломаться под таким натиском, и в конце концов мельконианская стая одолела его.

“Локи” — один из последней десятки, не более, оставшихся у мельконианцев, — занял позицию для поражения.

Последняя уцелевшая вспомогательная турель Бенджи все еще стреляла, поражая цели с поразительной точностью, когда плазменное копье наконец попало в его центр выживания.

Манека так и не смогла вспомнить точно слова, которые Шаллек тогда сказал. Это были всего лишь звуки, только шум. Она знала, что он говорил ей, что Девятый полк морской пехоты смог прорваться только благодаря Бенджи.

Что его последняя битва привлекла мельконианские резервы, сосредоточив большую часть мобильных сил в одном месте, куда подразделения легкой бронетехники морской пехоты нанесли удар с тыла. Что смерть Бенджи спасла почти два миллиарда человеческих жизней.

Она все это знала. Все это понимала. И все же слова оставались лишь звуками, лишь отголосками чего-то, что не имело никакого значения на фоне потери и тоски, терзавших ее душу.

Через некоторое время они ушли, и Шаллек забрал с собой голопроигрыватель.

Возможно, подумала она, он хотел помешать ей снова и снова прокручивать запись, становясь свидетельницей смерти Бенджи. Но то были напрасные усилия. Ей уже не нужен был голографический проигрыватель. И никогда не понадобится. Запись теперь стала частью ее, запечатлелась в ней, и когда она закрыла глаза, воспоминания нахлынули на нее.

— Со щитом или на щите, неси его с триумфом или неси на нем смерть. — это было древнее наставление, которое Бенджи однажды процитировал ей в тот день, когда объяснял невысказанный и неписаный договор между Боло и их командирами-людьми.

Встретить смерть вместе. Разделить ее, когда она настигла их обоих.

Но Манека не вернулась ни со своим щитом, ни на нем. Она не выполнила свою часть договора. Она знала, что винить себя за это было неразумно, безумно. И представляла себе, как будто Бенджи стоял рядом с ее кроватью и говорит ей, что точно так же, как она отдала бы все, чтобы он выжил, он хотел, чтобы выжила она. И поскольку он хотел, она должна. Как бы ни было больно, она должна жить.