С этими словами боярин ушел, а Нахимов негромко произнес:

— Здесь никто не играет в линию. Запрещено.

— Кем? — вяло поинтересовался я.

— Главами родов.

Я усмехнулся в ответ.

— Видишь, есть некоторые бонусы от того, что я безродный.

— Может быть, ты и безродный, но не одинокий, — нахмурился Кирилл. — Мне это не нравится. Ты водишь всего ничего.

Всего ничего и целую жизнь, приятель.

— Не переживай. Я уже играл.

— Есть более полезные способы убиться или покалечиться, — заметил Нахимов. — И при этом послужить своей стране.

— Есть, — согласился я. — Но это только если ты собираешься убиться или покалечиться.

Вдалеке Трубецкой махнул рукой, сигнализируя, что все готово к заезду.

— А я не собираюсь, — договорил я, садясь за руль.

Нахимов поджал губы."

"— Не забывай об этом, — проговорил Кирилл, и я закрыл дверь автомобиля.

Мы с Трубецким разъехались на приличное расстояние на взлетно-посадочной полосе. Посередине между автомобилями продефилировала девушка. Издалека она казалась красивой: длинные ноги в бесстыдно коротких шортах, высокие шпильки, топик, демонстрирующий золотой пирсинг в пупке, и распущенные длинные волосы. Красивая кукла, которая, видимо, не мерзнет, не думает, и вряд ли сможет иметь детей после прогулок по октябрю в таком виде.

Она стояла четко в центре между нашими машинами, держала стартовый флаг над головой, крутилась от меня к боярину и обратно, ходила туда-сюда, покачивая бедрами, заводя толпу.

Здесь не было комментаторов, потому что они были не нужны. Все и так все знали и понимали. Но адреналин витал в воздухе, стелился по трассе, проникал в кровь. Дорога шептала, дорога манила, дорога звала.

Кукла, наконец, махнула флагом, и я утопил педаль в полу. Колеса взвизгнули и, пробуксовав, машина сорвалась вперед. Стрелка спидометра мгновенно подскочила.

Ехать по прямой — что может быть проще?

Ты выжимаешь педаль до упора, машина не едет — она летит, как будто не касаясь дороги, почти вольная, почти неуправляемая. И весь мир сужается до краткого ощущения полета и встречных, стремительно приближающихся фар.

Я словно чувствовал каждый стык бетонных плит под колесами, каждый случайный камешек, каждую смятую травинку. Машина словно бы стала продолжением меня, и я будто бы сам касался дороги.

Стрелка спидометра ложилась, я летел в лобовое столкновение и не понял — почувствовал, словно сама трасса подсказала мне — он не свернет.

Мой противник — боярин, глава рода, он не может свернуть перед малолетним простолюдином.

Но и малолетний простолюдин не может свернуть перед этим боярином, иначе очень скоро ему свернут шею.