– Я не узнал звук своего голоса – порванный на куски, словно то чертово одеяло.

Мой взгляд был затуманен, ноги казались вялой лапшой, когда я направился к двери. Каким-то образом я повернул ручку. Я был настолько не в себе, что оказался не готов к силе Бьянки. Она пролетела мимо меня.

Пронзительный, леденящий кровь крик заполнил комнату.

– Лиам!

– Черт возьми, – прошипел Джейс.

– Прости. – Я повернулся, чтобы посмотреть на него. – Прости, я облажался.

Я так сильно облажался. Так сильно, что он никогда меня не простит. Я никогда себя не прощу.

Я подхватил Бьянку на руки, пинающуюся и кричащую, и понес ее вниз по лестнице.

– Мне жаль, – шептал я, пока она всхлипывала.

Мне жаль, что твоего любимого брата больше нет.

Мне жаль, что не послушал его прошлой ночью, когда был ему нужен.

Мне жаль, что я ненавидел его, когда должен был любить.

Мне жаль, что он мертв, когда он должен быть здесь.

Боль в моей груди вернулась с удвоенной силой, но не потому, что Лиаму было больно. А потому, что, как и в том зеленом одеяле, во мне теперь не хватало куска.

Куска, который я никогда не смогу починить.

Куска, который я никогда уже не верну.

И все это моя вина.

Глава семьдесят третья

Сойер

Слезы покатились по его щекам так быстро, что я едва успевала вытирать их рукавом. Мое сердце разрывалось на сотню крошечных кусочков из-за Лиама.

Из-за Джейса.

Из-за Бьянки.

Но больше всего – из-за него.

– Коул…

– После того, как они унесли тело, я вернулся в гардеробную и нашел Библию, – сказал он, и его голос был не громче шепота. – Она была под одеялом. Наверное, он держал ее, когда…

– Коул…

– Он не оставил записки, но оставил это.

– Только Лиам знает, почему он подчеркнул это писание. Легко воспринимать что-то в негативном ключе, когда худшее уже случилось. Может быть, Лиам хотел напомнить людям любить друг друга, потому что над ним издевались…

– Ты его не знаешь, – начал спорить Коул, поднимаясь на ноги. – Ты, черт возьми, его не знала.

Он взглянул на небо, выражение его лица казалось таким потерянным и разбитым, что это делало мне больно.

– Он мертв из-за меня.

– Он мертв, потому что он убил себя, – поправила его я, вставая с травы.

Не чтобы переложить всю вину на Лиама, а чтобы снять ее с Коула.

Неудивительно, что он никогда никого не пускал внутрь. Настоящий Колтон был заключен в гробнице вины."

"Словно он тоже умер в тот день.

Коул яростно покачал головой.

– Он пытался сказать мне – что-то было не так.

Легко было видеть это подобным образом после того, что произошло. Коул выгнал брата, поскольку тот вывел его из себя. Он думал, будто у Лиама был очередной маниакальный эпизод, или что он снова искал внимания.

Не потому, что хотел, чтобы тот умер.

То, что сделал Коул, было бесчувственно, безжалостно… об этом и спорить нечего.