Не перед Данилом. Он просто протянул бы мне салфетку, ожидая, пока я перестану плакать, он всегда так делал.

— Отвали, дорогой. Мы расстаемся.

— Куда ты пойдешь? Мы в десяти километрах от дома, идет дождь, тебе больно, и ты идешь в неправильном направлении. — Данил не умолял, или выйдя из машины заставил бы меня делать какие-то вещи, он просто катился рядом в своей машине и говорил со мной сквозь отверстие в окне. Отверстие, сквозь которое дождь не испортит его кожу.

Я повернулась к нему, продолжая шлепать босиком по тротуару.

— Какая тебе разница? Проваливай и оставь меня в покое!

— Лина, не нужно меня прогонять. Ладно. Пусть будет по-твоему.

Я говорила, что могу быть беременна? А он просто уехал, оставив меня там.

Говнюк!

Я топала по лужам и грязи, промокая все больше и больше, мои волосы облепили мою голову, падая на щеки и лоб. Когда Данил исчез из виду, я позволила себе заплакать. Это было долго, глаза горели, все было размыто, а грудь сотрясалась от рыданий, разрывающих меня. Я продолжала идти.

Я не обратила внимания на урчание двигателя харлея, который проехал мимо меня, подумав только, какой идиот может ездить на нем в такую погоду? Не обращая внимания, я продолжала топать и рыдать, глядя на свои ноги и проклиная всех мужчин на свете, а особенно Данила. Поэтому я не заметила, как харлей проехал по дороге вперед и остановился, как мужчина слез с байка и встал возле него, ожидая.

И я врезалась прямо в него.

Он был огромным, твердым и промокшим насквозь. От него пахло мокрой кожей, запахом, который имел терпкий вкус на кончике моего языка. Я пошатнулась, но он поймал меня за руки, своими сильными руками, надежно поддерживая. Я посмотрела вверх и задохнулась, встретившись с самой яркой парой серо-зеленых глаз, которые смотрели на меня, полные сочувствия и заботы, и с чем-то очень похожим на похоть. Это не могло быть желанием, по крайней мере, не для меня. Не тогда, когда я мокрая, грязная, злая и рыдающая.

Он был одет в кожаную куртку байкера, обшитую рок-панк нашивками, черепами, металлическими крестами и другими непонятными байкерскими вещами. Его джинсы были плотными, черными и чертовски дорогими, так же, как и его ботинки с шипами на носке, серебряными пряжками и заклепками. Его уши были полностью проколоты, в каждом ухе были маленькие шпильки, кресты и крошечные бриллианты. На пальцах у него были кольца, большие металлические вещи с такими же толстыми крестами, черепами и металлическими печатками. Его волосы были густыми, черными и прилипли к его лбу. Но его глаза… Боже мой! Они пылали, сверкали, вспыхивали и делали вещи, которые мужские глаза никогда не делали для меня.

Его руки были теплыми и влажными на моей голой коже, и он до сих пор не отпустил меня, хотя я уже открыто глазела на него.