Множество развешанных на просушке шкур диких животных, огромная выщербленная дождями плита, стоящая на камнях, залитая кровью и нечистотами яма для отходов.

Я судорожно водил взглядом по владениями убитого крона, но не видел самого важного – Юнии. Нет, он не мог убить ее. Не должен был. Ведь Созидатель не знал, что сегодня умрет. Я отказывался верить, что все случившееся было напрасным.

– Там! – указал Стынь в сторону множества висящих шкур у подножья каменистого холма.

С большим запозданием я понял, что крон имеет в виду. Ну да, действительно, я не увидел самого главного.

Места, где спал Созидатель. А эти шкуры являлись своеобразным пологом, отделяющим вход в пещеру. Пещеру! Ненавижу пещеры! Как же они меня достали.

Но вместе с тем я бегом направился к ней. Даже на мгновение позабыв про истерзанное тело. Понятное дело, несколько раз упал, сильно поцарапав ладони. Правда, крон меня опередил и тут. Когда я добрался до укрытия, Стынь уже по-хозяйски откидывал шкуры.

На меня пахнуло запахом пота, старых тряпок и почему-то железа. Можно сказать, что в убежище могущественных богов аромат не лучше, чем в квартире какой-нибудь бабушки.

Но все же я, преодолевая отвращение, шагнул внутрь. Руслан не отставал от меня, вместе с тем не стремясь вырваться вперед.

Может, он думал, что я имею право быть первопроходцем. Или опасался каких-то расставленных Созидателем ловушек. Кто разберет этих кронов? Я не был занят подобными мыслями, я рвался вперед. Пока пещера внезапно не закончилась.

Я даже опешил. Нет, все верно. Вот огромный топчан Сизидателя, куча нагроможденного горой тряпья, какие-то сваленные в виде крохотной пирамиды артефакты. Судя по тому, как проворно Стынь оказался возле них, весьма ценные.

Вот только Лихо нигде не было.

Мой разум отказывался верить в происходящее. Неужели все эти жертвы оказались напрасными? Неужели мерзкий крон убил мою Юнию? Нет, не может быть!

Я выпустил хист, тщательно щупая все пространство вокруг, и мое сердце вдруг учащенно забилось от радости. Там, под кучей тряпья, я почувствовал еле различимый отголосок промысла. Такого слабого, будто это был какой-то однорубцовый рубежник. Но я все же стал торопливо откидывать сваленное как попало рубище, пока моему взору не предстало иссохшее тело Юнии.

Ее и раньше нельзя было назвать писаной красавицей. А теперь Лихо и вовсе являла собой удручающее зрелище. Кожа превратилась в тонкий пергамент, из-под которого остовами разбившегося корабля проступали кости. Черты старого лица еще более заострились, зрячий глаз потемнел в громадном синяке. Единственное, что осталось без изменений, – горб. Точнее, он будто бы даже стал еще больше.

– Юния… – позвал ее я.

– Да, господин, – шелестя, как опавшая листва, произнесла Лихо.