В общем, почти здоров, но осталась одна пустяковина, которая пока задерживает…»

Далее Серов просил Лунина написать ему подробнее о полке, а также передать привет командиру, комиссару и всем, всем, кто его еще не забыл. Кончалось письмо довольно грустной мыслью: мы, мол, с вами оба бобыли, и вы должны понять, что полк для меня — единственный дом родной. А после подписи приписано было мелко-мелко: «Если есть на мое имя письмо, перешлите».

Все сразу поняли, от кого Серов ждет письмо.

— Так она ему и напишет, держи карман шире! — хмуро проговорил Проскуряков.

В полку твердо укоренилось мнение, что женщина, в которую Серов был влюблен перед войной, намеренно порвала с ним.

И, любя Серова, все осуждали ее бесповоротно.

— Оно и к лучшему, что она не пишет, — сказал капитан Шахбазьян. — По крайней мере, она себя этим обнаружила. Он погорюет, да другую найдет. Разве такой он женщины достоин?

— Чёрт ли в ней! — сказал Тарараксин. — Важно, что он сам жив и поправляется.

Добрые, близорукие глаза Тарараксина за стеклами очков сияли радостью: он любил Серова.

— Уж вы напишите ему, Константин Игнатьич, как мы его все ждем, — сказал Ермаков.

 — Да я и сам ему напишу…

Счастливая весть о том, что от Серова пришло письмо, облетела весь полк за каких-нибудь полчаса. Вестовой Хромых, шагая вслед за Луниным на командный пункт эскадрильи, улыбался и всё повторял:

— Значит, жив наш старший лейтенант… Так, так… А я уж не чаял о нем услышать… Значит, жив…

Молодые летчики второй эскадрильи весть о том, что Серов, один из тех легендарных «рассохинцев», жив и, может быть, скоро вернется в полк, чтобы летать вместе с ними, приняли как весть о чуде. И на аэродроме у самолетов, и в столовой, и вечером в кубрике без конца говорили они о предстоящем возвращении Серова.

На Лунина они поглядывали ласково и многозначительно: им уже по собственному опыту было известно, что такое боевая дружба, и они понимали, что творилось в его душе.

Но чуть ли не больше всех в полку выздоровлению Серова обрадовался доктор Громеко. Он, несомненно, очень беспокоился о Серове и вовсе не был уверен в его судьбе. Теперь, когда выяснилось, что пациент его поправляется, он преисполнился гордости.

— Я ведь говоййл, что йуку йезать не надо! — закричал он, встретив Лунина в столовой.

 — Йезать легче всего, йезать всякий дуйак умеет…

Но, подойдя к Лунину поближе, он всё-таки тихонько спросил его с сомнением в голосе:

— А может быть, он не сам написал? Может быть, он диктовал кому-нибудь?…

— Нет, — ответил Лунин, — он сам написал, я почерк его знаю…

— Ну, значит, сам, — сказал доктор с облегчением. — Однако он, может быть, научился левой йукой писать… А? Не думаете?

После ужина Лунин отправился к себе в избу, чтобы там, в тишине и покое, написать Серову ответ.