Однако надо было на что-то решаться…

На «Джона Грейтона» он проник без малейших хлопот – майор Хаддок, отныне державшийся чопорно и церемонно (ну что поделаешь, меж джентльменами произошло небольшое недоразумение, а потом была заключена некая сделка, только-то и всего, дело житейское…), привез его на судно и представил старшему помощнику капитана по фамилии Смайльс, с которым, отойдя в сторонку, о чем-то таинственно пошептался. После чего рыжий бородатый субъект с фамилией, отчего-то показавшейся Бестужеву диккенсовской, типично диккенсовской, снизошел к нему – без особого интереса, но и без неприязни. Тогда и обговорили все. Это было еще до «знакомства» с Суменковым, а ближе к вечеру Бестужев явился на судно совершенно легально, как пассажир, внесенный в судовую роль. Паспорт Трайкова он разодрал на клочки и старательно сжег у себя в номере и сейчас фигурировал в качестве российского подданного, как и всю свою сознательную жизнь. Вот только вряд ли существовал где-то в реальности такой военный, штабс-капитан, пехотный гвардеец Степан Авксентьевич Заботин, выдуманный господами из британской секретной службы ради обострения русско-австрийских отношений…"

"Сутки он просидел почти безвылазно в своей каюте. Еду приносил неуклюжий худой стюард, то ли не понимавший иных языков, кроме родного, то ли ловко притворявшийся. Еда, как и все остальное, вгоняла Бестужева в тихую тоску – знаменитый английский porridge,[51] простывший и клейкий, томатный суп, от которого желудок бунтовал, да тяжелая масса, оказавшаяся пудингом. Только мясо и жареная рыба еще как-то годились в пищу – при том, что в чай, так и не увиденный им, повар набулькивал столько молока, словно состоял в сговоре с бакалейщиком и получал проценты от израсходованного. Вдобавок вместо хлеба – сухие, явно подгоревшие гренки. «Как они с такой вот жратвой ухитрились завоевать полмира?» – печально размышлял Бестужев, сидя над тарелками с неудобоваримым провиантом.

А может, потому и завоевали, что после такой вот стряпни им ничего уже не страшно на белом свете… Хорошо еще, старший помощник с подмигиванием выдал бутылку неплохого рома.

Если отрешиться от известного указа государя Петра Первого, согласно коему рыжие и косые, как особенные шельмы, лишались права свидетельствовать в суде, старший помощник казался не особенно и вредным. На общение шел легко, на вопросы Бестужева отвечал охотно, видимо, полагая в этом свою обязанность по отношению к тайному эмиссару майора.

На «Грейтоне», как оказалось, плыли еще трое русских, севших там же, в Кайзербурге, – «Ну, вы понимаете, мсье…» – сказал помощник на своем сквернейшем французском и лихо подмигнул, а Бестужев сделал понимающее лицо.

И небрежно попросил описать их.