Боярин просыпается через пару часов. Что-то сразу не так — тело затекло, а подушка… какая-то подозрительно жёсткая. Он морщится, приподнимает голову — и в ту же секунду остатки сна сгорают без следа. Под его щекой — обугленная покрышка. Чёрная, деформированная, с едким запахом гари. На расплавленной резине зияет герб его рода.

— МОЯ ЛАСТОЧКА-А-А! — вырывается из груди вопль, срываясь в истеричный визг.

Он вскакивает, дёргается, как подстреленный зверь, потерявший опору в мире. Рядом, между спиц, небрежно воткнут клочок бумаги. На нём размашисто выведено: «Последнее предупреждение».

Пальцы Годунова дрожат, бумага едва не выскальзывает. Он поднимает взгляд — и замирает. На скошенном крае шины, прямо у герба, чётко отпечатались мелкие зубы. Будто кто-то вгрызался в символ его гордости откровенным наслаждением.

Федот Геннадьевич выбегает из дома, спотыкаясь, захлёбываясь воздухом, в одном носке и домашнем халате. Сердце колотится, как молот по латуни. Во дворе уже орёт один из гвардейцев:

— Не входите туда, милорд! Не входите! Там пожар, там…

Но он не слышит. Врывается в гараж, сквозь удушливую гарь и стену жара.

И там — в центре бетонного ада — горит она. Его «Волга». Его сокровище. Пылает ярко, с хрустом металла и звоном лопающихся стёкол.

Годунов оседает на колени. Не в силе кричать. В глазах пепел и отчаяние. В животе — пустота, в которой раньше был смысл жизни. А в это же утро, в других частях столицы, у других бояр Семибоярщины — ровно такие же послания.

* * *Идем по лагерю некромантов, держу курс к восточному сектору, где разместили глушилку.

Вокруг — дым костров, уставшие солдаты, прибывшие маршем с разных концов острова и тянущие свои ноги к теплу.

Совсем не вовремя, в сознании раздаётся голос Гришки.

К голосу казаха в свей голове я не привык и ощущение, как выстрел из подствольника — внезапно, гулко.

— Слушай, Даня, прикинь, Семибоярщина отступила. Войска ушли от границы твоего графства. Не знаю, что ты там с боярами сделал, но они сдулись как проколотый дирижабль. А небольшая группировка Паскевича, что полезла — мы их всей нашей группировкой жуза вместе с твоими гвардейцами почесали.

Я закатываю глаза, не сбавляя шаг:

— Гриша, ты серьёзно? Отдай уже кольцо Студню. Он хотя бы умеет передавать информацию без стендапа.

Ты же не мой гвардеец, чтобы отчитываться. Поиграл и хватит!

Казах фыркает:

— Да какая уже разница? Всё равно я тебе всё рассказал.

— Гриша-а-а…

— Ну ладно, ладно… Сейчас. Сейчас будет твой любимчик Студень. Я думал, что ты по лучшему другу соскучился, а ты вот так значит, — бросается он мнимой обидой напоследок.

Связь на секунду щёлкает — и вот уже в голове звучит неторопливый бравый голос Студня:

— Подтверждаю, шеф, слова Его Благородия Григория. Семибоярщина сама отступила.