— Может, второй — после горячего?

— Хочу сейчас, — капризно надула губы Ира. — Не жадничай, Георгий Саныч, закажи даме коньяку.

Георгий Александрович покладисто, но со вздохом согласился. И сделал еще один крошечный глоток вина.

— А что это ты за рулем — и пьешь? — Ирина откинулась на стуле. Ну где там ее коньяк?!

— Вряд ли я допью этот бокал, — Георгий задумчиво повертел в пальцах тонкую ножку. — А потом — хорошая сытная еда, десерт, чашка крепкого кофе… Не бойся, довезу обратно в целостности и сохранности.

— Ну ты меня успокоил, — пробормотала Ира. Им несли коньяк и горячее.

За горячим разговор вернулся к Дюрренматту.

— Ну так что, жалко тебе главного героя? — Георгий с аппетитом отдавал должное рыбе. А Ира была вынуждена признать, что тут не только коньяк вкусный. Телятина была божественно хороша — мягкая, ароматная.

— Нет, — Ира зябко передернула плечами. Вкусная еда, еще более вкусный коньяк, который с каждым глотком все больше и больше согревал — но стоило Георгию спросить о пьесе — и стало зябко. Она примерила на себя судьбу главной героини пьесы. И эта роль слишком уж ладно села на ее плечи.

— Нет? Почему? Его же убили в финале.

— Там всех убили, — после паузы задумчиво ответила Ира. И о памяти процитировала: — Помолитесь лучше за наш город, падре… А тебе его жаль?

— Нет, — тоже после паузы ответил Георгий. — Жалость — вообще бесполезное чувство. — И спешно перевел тему: — Ну как телятина — вкусная?

— Очень.

На десерт Ирина вытребовала себе еще один бокал коньяка, а Георгий к чашке кофе по-турецки заказал себе черничный тирамису.

2"

"Синий «ауди» припарковался не на подземной стоянке, а во дворе. Гоша заглушил двигатель и повернулся к своей пассажирке. Глаза Ирины в полумраке салона поблескивали.

— Твою мать… — пробормотал Гоша. И резко подался вперед.

Сдерживаться больше просто не было сил. Глаза эти ее — огромные, подчеркнутые макияжем, просто сводили с ума. И платье это… талия у нее какая-то невозможно тонкая, такая, что, кажется, девушка вот-вот переломится. И губы пухлые, которые она так виртуозно умеет капризно надувать. Он все понимал. И про три бокала коньяка. И что нетрезва она сейчас. И…

И быть джентльменом сейчас категорически невозможно. А единственное возможно — притянуть к себе ее лицо, чтобы ее глаза круглые, серые, огромные — близко-близко. И чтобы наощупь проверить — губы ее такие мягкие на самом деле, как кажутся. И гладко и аккуратно уложенные волосы взлохматить. И пальцами проверить, как тонка талия. И юбку это бессовестно пышную задрать. Повыше.

Вот все это сейчас и сделает. Ну, по крайней мере, начнет.

Губы ее оказались мягкие. И сладкие. И предсказуемо пахли коньяком. Касаться их, просто водить своими по ее губам — и он пьянел, словно пил с них коньяк.