– Слушайте, хватит тумана напускать, – вдруг разозлившись, Наташа вскочила с кровати, – то вы меня ненавидите, потом любите, потом заявляете, что вместе мы не можем, и тут же припираетесь с полной сумкой апельсинов! Что это за творческие метания?

– Прости, – вздохнул Глущенко, – я просто соскучился очень.

– Ну и что? Я, может, тоже, но я же не врываюсь к вам в дом и не начинаю жарить рыбу как подорванная!

– Прости, – повторил Альберт Владимирович.

– Знаете что? Если хотите, чтобы я вас простила, скажите, почему мы не можем быть вместе.

Он покачал головой.

– Скажите! Может, это ерунда.

Он нахмурился:

– Наташа, это очень стыдно.

Она села рядом с ним и взяла за руку:

– Ничего…

– Пожалуйста, Наташа. Ты точно не будешь со мной, если узнаешь.

– Точно?

– Абсолютно. Только мне бы очень не хотелось, чтобы ты думала обо мне с омерзением. Пусть я останусь в твоей памяти тем молодым лейтенантом, хорошо?

Это было ни черта не хорошо, но она кивнула.

Глущенко засобирался домой, а Наташа изо всех сил крепилась, чтобы не показать ему своих слез. Взгляд ее упал на коробку с пупсами, которую она не успела убрать на антресоли.

Когда коллекцию увидели дочки Ярыгина, то пришли в неописуемый восторг, но Наташа не разрешила им забрать все. Втайне она надеялась, что игрушки пригодятся ее собственным детям, а теперь что ж? С Альбертом Владимировичем вместе ей не бывать, а другие мужчины не нужны.

Пусть лучше девчонки поиграют, чем пупсы будут пылиться на антресолях, а потом отправятся на помойку, когда она, одинокая старуха, наконец умрет.

Наташа сунула коробку в руки Глущенко и попросила передать Саше.

Закрыв дверь за незваным гостем, она вернулась в кухню и уставилась на сковородку с рыбой.

Золотистые кусочки радовали глаз хрустящей корочкой и не развалились при переворачивании. Вздохнув, Наташа выбросила эту красоту в мусорное ведро и наконец заплакала.

Что ж, Альберт Владимирович Глущенко, кандидат медицинских наук, майор, начальник отделения, высказался достаточно ясно. Он – маньяк.

Муж задерживался, но это в порядке вещей, ведь скоро у него защита докторской. Надежда Георгиевна раскрыла гладильную доску и взялась за работу. Доска была старенькая, громоздкая, за многие годы дерево рассохлось, так что распорка выпадала, и почти каждый раз приходилось заново ее вставлять, крепления разболтались, и доска шаталась, как в десятибалльный шторм, но Надежда Георгиевна приноровилась к этим неудобствам, как и к множеству других, которые выпадают на долю женщины, чей муж не из рукастых.

Хорошо хоть, утюг достали электрический, еще совсем недавно приходилось управляться чугунным, разогревая его на плите.

Наглаживая рюши на ночной сорочке Анастасии Глебовны, Надежда Георгиевна погрузилась в мысли о процессе.