От вида этих варежек Светела пробрало морозом.

Кувыки спохватились, понукаемые коротышкой, взялись играть. Сперва – отчаянно и враздрай. Потом прекрасная голосница забила крыльями и взлетела. Мимо почётной скамьи, где хмурился шегардайский почёт, над стеной, над башнями… к облакам.

Светел, всегда жадный до гудьбы, едва ухом повёл.

«А упрись я тогда… может, отстоял бы гусляра. Не упёрся…»

Пожатие на левом плече. Там, где в белой коже легко цвели синяки…"

"Смутное, сосущее чувство обрело голос в сиротском плаче подростков, выбежавших с одриной.

– Кто ещё?..

Он не заметил, как спросил вслух.

– Так Верешко же. Сын Малютин, – сказали ему, словно тем всё объяснялось.

– И Тёмушка… дочерь палача нашего.

Он кивнул и забыл. У него на глазах творилось недолжное, неверное, не имеющее права происходить… а он опять стоял и смотрел. Оботуры, боявшиеся крови, угрюмо ревели, мотая рогатыми головами. Дышло быстро отстегнули, быков увели прочь. Палач встал во весь рост – черноволосый, чернобородый, как есть медведь! – и неторопливыми движениями стал навивать на кнут свежий хвост. Светел наблюдал с каким-то болезненным трепетом, кожей ощущая, как уплывают мгновения. Мимо, мимо, и не ухватишь, не возвратишь.

– Так молчком и стерпел, – шептались поблизости.

– Да ну. Быть не может.

– Вот и может. Где ж ему крику взять, безголосому.

– И ладно. Не лицо святое дело криком сквернить.

– Это разве сквернение? Под хорошим кнутом визг хороший должен стоять!

Светел всё-таки покосился. Говорил крепкий, кряжистый середович в полуторной шубе с оплечьем из собачьих хвостов. Одну руку прячет, вторая тяжела и сильна.

– Ну тебя, Хобот, – сказали ему. – У тебя которая упряжка сбежала? И новая разбежится…

Хобот не остался в долгу:

– Бабами вы заделались, левобережники! Как есть бабы гугнивые!

– А не показать тебе, Хобот, что мы за бабы?

Из-под башни с усилием вытолкнули вторую телегу. На ней, свесив ноги, посиживали две растрёпы, состёгнутые срамным хомутом. Сплетницы ругались, выкрикивали плаксивые жалобы. Сегодня они и сраму натерпелись, и страху набрались, и на весь город прославились. Наклонную скамью оседлал трясущийся полуголый мужик, а за телегой тащился белёсый детина, вопрошавший на каждом вздохе:

– За что-о-о?..

– Угомонись, Заплатка, – велели ему. – Сполна отмерили Карману, не будут больше пороть.

– Не будут? – обрадовался дурачок. – Пойдём домой, батюшка-а-а…

Потом смолкли праздные голоса, и поднялся на ноги Болт Нарагон. Пышноусый, отважный, в самом деле красивый.

– Да свершится, – прогремел он, – достойное увенчание казни!

Светел вздрогнул и увидел, как человек в колодках чуть шевельнулся. Упрямо дрогнула голова, сжались кулаки, вдетые в узорные варежки.