Он тоже решил прогуляться по берегу, точно, как и я.

Ноги вдруг начинают увязать в песке, а каждый шаг, приближающий нас друг к другу дается с таким трудом, будто на щиколотки прицепили цепями по тяжелой стопудовой гире.

Шаг, еще один, потом еще.

О чем нам с ним говорить, когда мы поравняемся друг с другом? Как себя вести?

Взволнованная не на шутку, я не сразу понимаю, что Гордей не собирается со мной разговаривать. Окидывает меня равнодушным взглядом, слегка мне кивает и начинает, как ни в чем не бывало, проходить мимо меня.

Я чувствую жжение на своих щеках от осознания, какая я глупая дура, что понадеялась, что подумала…

Нога наступает вдруг на что-то острое. Я и так еле держалась, а тут. еще это… Вскрикиваю тихонько, и вдруг теряю равновесие и начинаю неловко и неуклюже заваливаться вниз.

И рухнула бы, позорно тюкнувшись носом в песок, если бы в последний момент меня не перехватила за талию крепкая, уверенная рука.

Я обмираю, а Гордей рывком поднимает меня, выпрямляет и ставит на ноги.

— Осторожнее, — произносит он куда-то в сторону.

Резко, отрывисто, даже не глядя на меня, но при этом категорически не давая мне упасть.

Но убедившись, что я стою, он сразу же отпускает и отступает от меня на несколько широких шагов.

Оставляя мне горькие, щемящие душу воспоминания.

***— Осторожнее, Бельчонок, — отражаются в памяти его слова, когда я вот точно так упала однажды, оступившись, а он подхватил и обнял, крепко прижав меня к себе. Начал целовать мои волосы, переходя постепенно на лицо.

— Моя, Бельчонок, моя. Как же я люблю тебя… Как с ума схожу по тебе…

Так и стоит в ушах его чувственный, пробирающий до волнующих возбуждающих мурашек, шепот.

— Все для тебя, Арин, все, что захочешь…"

"А когда я сказала, что тоже люблю его, он подхватил меня на руки и закружил так, что дыхание у меня сорвалось, и слезы счастья непроизвольно выступили на глазах.

— Отпусти. Что ты делаешь, Гордей, отпусти меня, — восклицала я, не зная еще, что мне с этими нахлынувшими на меня чувствами делать.

Настолько сильно и мощно они накрыли, едва не разрывая.

Он не послушался и продолжал кружить и кружить.

А когда все же поставил меня на землю, то начал целовать с такой страстью, что я потом долго, практически всю ночь, не могла в себя прийти от нереальности, и одурелости, и влюбленности.

И вот теперь… это холодное отстраненное «осторожнее».

Никакого Бельчонка, конечно. И уж точно никакой нежности и даже остатков былой влюбленности.

Достойная награда для той, кто своими руками разрушила до основания все то волшебство, что вспыхнуло и заструилось между нами. Камня на камне не оставив от и так зыбкого фундамента наших метущихся болезненных чувств.