— Что плохо? Что жалко? Что в порядке?

— Ну, холопов, что на дороге побило, четверо было убито, а остальные поранены. Кто сильнее, кто слабже. Так еще двое ныне преставились, пожалей их души, Господи. Четверо же на поправку идут, вскорости в седло сажать можно.

— Ой, мамочки, как оно… Кто нападал, спросили?

— А некого оказалось, княже. Побили всех на месте. Было-то всего два десятка. Татары сгоряча и порубали.

— Жалко… Ты это… Друцкому посыльного отправь, пусть знает, что я ранен. Пусть пока на меня не надеется.

— Ты чего делаешь, ирод?! — Ворвавшись в светелку, боярыня принялась рьяно дубасить холопа.

 — Не видишь, больно ему?! Не видишь, плачет?!

— Оставь его, мама! — взвыл Андрей, когда холоп, уворачиваясь, дернул за лубок. — Оставь, так нужно! Нельзя долго просто так валяться, суставы срастутся. Двигать ступнями нужно, двигать. Или потом ходить не смогу. А он лубок придерживает.

— Да? — Боярыня отпустила волосы несчастного дядьки. — Так давай я придержу.

— Нет, мама, тебе нельзя. Ты меня жалеть начнешь. А жалость, она иногда только вред приносит.

— Может, хоть кваску принести?

— Кваску можно, — согласился Зверев.

 — Только ты, пожалуйста, не смотри. А то Пахом пугается.

— Как же ты терпишь все это, кровинушка моя?

— С радостью, — соврал Андрей. — Болит — значит, срастается.

— Ладно, делайте, что хотите, — махнула рукой боярыня и ушла.

Вместо нее появился отец. Не меньше получаса он наблюдал за стараниями Андрея, потом подошел ближе, похлопал его по плечу:

— Я горжусь, что у меня такой сын, Андрей. Пусть один, но зато — ты.

Но после завтрака в светелку опять пришла скука. Глядя в щель приоткрытого окна, Зверев вдруг подумал, что тоскливо на Руси бывает, верно, не ему одному.

И если кто-то вдруг начнет здесь торговать забавными историями, что можно почитать долгими зимними вечерами, то заработает на этом наверняка никак не меньше, чем на лесопилке или судоверфи.

— Пахо-ом! Ты где?! А ну, организуй мне быстренько чернила и бумагу. Не все в потолок князю твоему плевать, есть дела поинтереснее.

— Что сказываешь, Андрей Васильевич? — заглянул в дверь холоп.

— Чернила, перо, бумагу, — загнул три пальца Зверев, подумал и опустил еще один: — И гонца в Великие Луки пошли.

Пусть запас и того, и другого купит.

Писательским мастерством до этого момента Андрей никогда не занимался, поэтому просидел над первым чистым листом довольно долго. В голову ничего не шло.

— Ну и ладно. Если врать не получается, нужно просто какой-нибудь фильм из будущего пересказать…

Лист все равно оставался чистым. Князь Сакульский подозревал, что истории про «Матрицу», «Терминатора» или «Хищника» здешней публикой будут восприняты, мягко выражаясь, с непониманием.