Все люди — братья, поэты и философы. Самоотречение ради служения стране и престолу, всеобщее образование, консерватории, библиотеки, книгопечатанье… Похоже, ему и в голову не приходило, что среди простых смертных случаются воры, алкоголики, подонки и просто лентяи. Что для многих родной дом, жена, дети важнее всеобщего блага. Или что кто-то способен любить не Россию, а другие страны…

Мелкой дробью простучали по ступеням ноги в подкованных железом сапогах, у стола согнулся в поклоне служка, прошептал:

— Я пока в кладовке спрятал…

— Понял, — залпом допил вино Андрей и пошел вслед за ним, доставая из-за пазухи бурдючок с деревянным горлышком и выпирающими над ним краями, которые с легкостью могли заменить воронку.

Холодная, как погреб, кладовая была наполовину забита заиндевевшими сосновыми дровами. Здесь же стояли несколько испачканных золой бадей, пара бочонков, десяток совков и веников.

— Здесь, — прикрывая ладошкой огонь свечи, присел за бочки мальчишка. — Скорее, боярин. Как бы не спохватился иноземец.

— С чего ты решил, что я боярин? — Андрей выдернул из горлышка пробку, сунул в зубы, подтянул бурдюк под небольшой медный тазик, покрытый чеканкой, наклонил, скатывая тягучую темную жидкость к краю. Кровь часто-часто закапала вниз.

— Дык, Семеныч велел тебя так не называть. Стало быть, боярин и есть… А ты порчу на немца напустишь, да?.. А у остальных брать станешь?.. А как ты заставил лекаря немца главного порезать?..

Тазик опустел. Зверев отставил его в сторону, заткнул бурдюк и наклонился к мальчишке:

— Ты всегда задаешь вопросы тем, у кого рот заткнут, шалопай? — Он потрепал парнишке рыжие жесткие волосы и сунул в ладонь обещанную монету. — Беги, отмывай. А про меня забудь. Навсегда. Понял?

К себе он вернулся еще засветло, свернул в общую для Друцких и Сакульских холопов людскую, скинул кафтан:

— Пахом, насчет бани узнай. Попариться нам всем надо, да в дорогу пора. Собирайтесь потихоньку. Юрий Семенович у себя?

— У себя, княже, — подтвердили слуги. — Тебя дожидается.

Андрей направился было к старику, но потом решил сперва все же переодеться. Негоже родовитому князю в обносках простолюдина шастать. Друцкий не удержался, прибежал сам:

— Как ты, Андрей Васильевич? Получилось?

— А как же, — пожал плечами Зверев и кивнул в сторону сундука, на котором валялся бурдюк. — Здесь ее столько запасено, всю жизнь за комтуром следить можно. Ты куда теперь ныне, княже: в имение, в Москву, али еще какие дела имеются?

— Не думал пока. Чаял, в Ливонию придется катиться. А ты, понимаю, меня бросаешь?"

"— Пока кавалер Кетлер до своего ордена не доедет, следить за ним ни к чему. Целый месяц времени. Я как раз успею навестить царскую дачу[10] на Свияге. Проверю, как староста дела ведет, какие оброки обраны.