За шумом холоп со снятой шапкой, в одном кафтане без брони, хоть и опоясанный мечом, незамеченным протиснулся через толпу, поминутно кланяясь, и остановился перед Андреем.

— Чего тебе? — улыбнулся ему Зверев.

— Андрей Васильевич, княже…

— Да, я это, я. О чем просишь?

— Батюшка… Батюшка твой… боярин Василий… Лисьин. Убили его нынешней зимой у Кальмиукского шляха.

— Что-о?! — Андрей ощутил в руках, как трещит разрываемый кафтан, и тут на нем повисли сразу несколько бояр:

— Княже… Княже… Он же не виноват… Успокойся… Княже…"

"Зверев, пытаясь стряхнуть эту тяжесть, несколько раз дернулся из стороны в сторону, закрыл глаза.

Боярин Лисьин. Отец князя Сакульского. Тот, кто повел его в первый поход, с кем он взял первый замок. Кто дал ему первых друзей и нашел для него любимую жену. Тот, кто совсем недавно признался, что гордится им.

Самым страшным было то, что Андрей никак не мог вспомнить его лица.

— Пустите! Я спокоен! Я спокоен, как мороженый мамонт! Пахом, коня!

Хватка ослабла, хотя воеводы все еще не отпускали его рук и плеч.

— Андрей Васильевич, — подступил боярин Адашев. — Нам всем жаль. Нам очень жаль твоего отца, он был славный воин и добрый человек.

Но не нужно так убиваться. Он сейчас в лучшем царствии, он заслужил.

— Я не убиваюсь, боярин! — огрызнулся Зверев. — Я убивать буду! Я всю эту Османию с навозом перемешаю, я ее в пепел изведу! Да пустите же, наконец! Я ныне же еду к царю. Пусть даст мне воинов, и к весне я все это отродье татарское под корень изведу! Всех в землю закопаю! А не даст — сам, по одному ублюдков вырежу! Да отпустите же вы!

— Андрей Васильевич, дозволь слово молвить, — тихо попросил князь Друцкий. — Вот тут грамотка об исполчении ордена.

Важный документ, государю о нем знать очень надобно. Хороший повод, чтобы дойти до Иоанна Васильевича, коли вдруг кто препятствовать попытается. Возьми…

Пальцы бояр наконец-то ослабли. Андрей перевел дыхание, забрал свиток:

— Спасибо, Юрий Семенович. Простите, бояре, коли что не так. Прощайте.

Он вырвался из комнаты совета, пробежал по коридору, выскочил на улицу. В сторону шарахнулся холоп с напрочь оторванным воротом. Из шва торчали комья ваты.

— Чего бегаешь, несчастный? — кивнул ему Зверев. — По коням. Как это случилось?

— Прости, княже, не ведаю.

Ольга Юрьевна меня послала. Только то и знаю, что нет его более.

Наверное, Андрей в первый день загнал бы всех коней — но Пахом не дал, заставляя переходить на шаг, когда со скакунов начинала падать пена, переседлываться, а сразу за Печорами — просто напоил его вином до полубесчувственного состояния. Только это скакунов и спасло. Наутро князь несколько пришел в себя и стал понимать, что лошади — не мотоцикл, они устают и даже умирают. Не пожалеешь коня — дальше пойдешь пешком.