Ить мы же сюда не в гости заявились, а по серьёзному делу. Ежели до вечеру не выберемся, так, стало быть, тут нашу опергруппу и похоронят.

– Надеюсь, с оркестром? – Я хоть как-то попытался разрядить обстановку. – Почётный караул, залпы холостыми и всем звание «героев Лукошкина» посмертно. Да, царю Гороху челобитную написать, чтоб памятник поставили на Базарной площади, как Митя кислую капусту ворует, вы его стыдите, а я подзатыльники отвешиваю.

– И медаль ещё мою маменьке на деревню, – простодушно добавил наш пугливый богатырь.

Нет, не совсем верно, Митя, он только мертвецов боится, а со всеми прочими уголовниками и не церемонится даже.

Вон как вервольфа с крыльца за шкирку спустил и коленом наподдал, формируя траекторию полёта. У него это запросто…

– Все за мной, – поправив фуражку, скомандовал я, спускаясь по ступенькам крыльца.

Голые скелеты уставились на нас пустыми глазницами, но не сделали ни шагу с места.

Ворота Чёрного замка поднялись вверх с традиционным готическим скрипом. Знаете, таким противным, словно зубовный срежет в кабинете стоматолога, одновременно торжественным и леденящим душу.

Умеют они на Западе работать со спецэффектами, ничего не скажешь.

Но сначала мы пропустили вперёд избушку. Она осторожно, как пугливая курица, сунулась внутрь, нашла себе место на широком дворе и, повертевшись, спокойно присела. Можно идти.

– Бабуленька-ягуленька, Никита Иванович, вот ведь боюсь, аж сердце заходится, – нервным шёпотом начал наш первый парень на деревне. – А можно я, страху того убавления ради, вон энтого особо подозрительного по кумполу его же могильной плитой осчастливлю?

– Нет.

– Ну хоть в рыло ему плюнуть?

– Нет.

– А палец средний эдак выгнуть да показать?

Видимо, я замешкался с ответом, потому что Митька всё-таки выгнул и показал.

Ряды скелетов всё правильно поняли, каким-то образом покраснели в скулах и пошли в атаку. Мы чудом успели нырнуть за ворота. Тяжёлые створки резко захлопнулись за нашими спинами.

С той стороны раздались глухие удары пустых черепов, но пробить лбами старый дуб, окованный железными полосами, они, естественно, не могли.

– Митя, тебе выговор с занесением!

– За что же?

– За всё!

– Ну хоть не уволили, и то спасибо.

– Ещё уволю!

– Обижаете сироту недокормленного, – привычно ухмыльнулся Митька, наглым образом подпуская фальшивой слезы в голос.

На нашу Ягу это, как ни странно, действовало до сих пор, но я-то знал его как облупленного.

Вот вернёмся, он у меня неделю двор будет мести, носу в город не высовывая. И никакой квашеной капусты! Ни с клюквой, ни с калиной, ни с брусникой!

Зверство, конечно, но с Митей иначе нельзя, он только сильную руку уважает.