главным образом, я пыталась не расплакаться, но, всё же, отогреваясь под теплым потоком воды, немного дала волю чувствам и позволила себе себя пожалеть.

Приготовилась к насмешкам Афанасьева. Уверена, он не упустит возможности подколоть меня и ткнуть носом в то, что теперь он мой царь и бог, а не только рабовладелец.

А, стоило заглянуть в чемодан в поисках одежды после душа, как в нём ничего кроме носков, трусов и бюстгальтеров не нашла.

Папа просто сгрёб и скидал, как в мусорку, содержимое моего комода. Здесь нет ни одной вещи, в которой я могла бы выйти из ванной не прикрываясь.

Надеюсь, папа сделал это не с мыслью, что его дочке-шлюхе, всё равно, ничего кроме носков, трусов и лифаков не надо? Учитывая, что он мне наговорил, не удивлюсь, что именно так оно и есть.

Захлопнула чемодан и оттолкнула его ногой в сердцах. Снова захотелось плакать, но я сдержалась.

Нужно было собраться для ещё одного акта унижения и выпросить у Афанасьева какую-нибудь его футболку, чтобы не спать только в нижнем белье в его квартире.

Иначе ещё и он со стопроцентной вероятностью решит, что я шлюха.

И вот сейчас в футболке Афанасьева, с его кошкой в обнимку, лёжа на его диване в его квартире, я смотрю в темный потолок и понимаю, что я абсолютный ноль. Без палочки.

У меня за душой нет ничего.

Я на самом дне.

Если бы лежала сейчас на полу, то наверняка на меня бы уже кто-нибудь наступил, не заметив.

Хотя…

Я тихо хихикнула.

Об сиськи бы точно кто-нибудь запнулся. Зря они, что ли, до четвертого размера доросли? Хоть какая-то польза от них будет.

Я вновь пробежалась пальцами по кошачьей мягкой шерсти и замерла, услышав, как кошка начала мурлыкать.

- Нифига себе! – тихо удивилась я, так как до этого Киня ничего подобного ни разу не делала. Её даже Афанасьев не гладит, ведь, по его мнению, она это не любит. – Не разбирается он в женщинах. Пень, - сказала я шепотом кошке и чмокнула её в лоб.

Обняла шерстяную крепче и даже смогла уснуть, но проспала всего пару часов и до самого будильника Афанасьева бегала на кухню, чтобы смочить постоянно пересыхающее горло, которое к утру начало болеть.

В шесть часов, когда Афанасьев, должно быть, ждал своего завтрака, я чувствовала себя мокрой сопливой курицей, которую не добили.

Мне было жарко. Но, стоило выбраться из-под одеяла, становилось холодно.

У меня заложило нос настолько, что им оказалось невозможно дышать. А кости ломило и крутило так, что хотелось сбросить с дивана конечности, чтобы перестать ощущать каждую косточку и сустав.

- Сейчас я всё приготовлю, - выдохнула я устало, когда Афанасьев, будто специально, прошёл мимо дивана уже, наверное, миллионный раз.