Ведь правда… Не может! Никто не станет любить тебя столько лет и ничего… абсолютно ничего не требовать взамен. Так не бывает. Я опускаюсь на тумбочку у двери и растираю грудь, в которой болит. В памяти всплывает наш недавний разговор с Таткой:

— Ты же не говоришь мне это все только потому, что я об этом мечтала?

— А ты мечтала?

— О, да! Сколько лет…

Если быть точным, двадцать. В ушах нарастает гул.

— Кажется, ему плохо!

— Клим, Клим! С тобой все в порядке?!

— Может быть, позвонить в скорую?

— Я — идиот.

Трясу головой и снова, в который раз, веду взглядом по всем присутствующим.

— Не нужно ему к доктору. Ему лучше выпить.

Киваю. Да, выпить… Чтобы не думать о том, сколько времени я потерял. Сколько боли ей причинил. И каким вообще был идиотом. Теперь мне намного понятнее ее страхи. Я… сам их породил.

— Я все сделал неправильно!

— Это мягко сказано, — подливает масла в огонь невестка.

— Мне нужно все исправить… Саша! Вы… вы пока накрывайте на стол, а я… я сейчас вернусь.

Ныряю обратно в злосчастные туфли, наступая на задники, бестолково толкаю дверь.

— Эй! Ты куда?!

— К Татке!

— Разве она не в больнице?

— Да, там…

— Тебя к ней не пустят. Не чуди…

— Нет, я все равно поеду.

Наконец, замки поддаются, я вываливаюсь в подъезд, не дожидаясь лифта, лечу вниз по ступенькам. Такое странное ощущение… С одной стороны, все кругом будто в тумане, а с другой, мои чувства еще никогда не были так сильно обострены. Только сейчас я замечаю, что в воздухе пахнет весной. Может быть, потому, что впервые за сорок лет смог вдохнуть полной грудью. А до этого я вполсилы дышал.

Машина не успела остыть. Ударяю по газам и, визжа шинами, срываюсь с места. Сердце колотится, как ненормальное, я будто горю… Горю огромным костром до неба. И небо мне благоволит. На моем пути не встречается ни одной пробки, и даже светофоры в кои веки приветливо подмигивают мне зеленым глазом. Бросаю машину у шлагбаума. Прямо под табличкой, запрещающей здесь парковку. Торопливо шагаю через великолепный больничный парк, еще час назад казавшийся мне унылым и куцым, прикладываю трубку к уху… Гудок. Еще один. А потом её тихий, немного хриплый со сна голос:

— Привет. Что-то случилось?

Почему я не подумал, что она может уснуть?! Зачем разбудил?

— Нет. Нет, ничего… Я просто соскучился.

— Правда?

— Очень. А еще я должен сказать тебе что-то важное. Ты можешь выглянуть в окно?

— Постой… Ты что, еще не уехал?!

— Уехал. Но потом вернулся. Ты же на третьем этаже? Включи свет! Никак не соображу, где твоя палата.

— Я не могу! У меня же соседки здесь…

Ах, вот почему она шепчет!

— А без соседок тебе не могли дать палату?! — возмущаюсь я.

— Так веселее, чего ты бурчишь? Давай, я тебе из туалета помашу. Сейчас… — В трубке что-то шуршит, а потом Татка спрашивает.