— Я, между прочим, тебя выкормил, выпестовал… — раздался из-за занавески голос с нотками жалобными да обиженными.

— Кто? Ты? А кто меня сожрать бабке советовал? — голос юной ведьмы дрожал от возмущения. — Выпестовал он.

— А кто тебе молоко из деревни носил? Шарканок строгал да люльку из ивовой лозы делал? — девушка подозрительно притихла, и домовой продолжил. — То-то, всё Прошенька. И вот она, благодарность людского племени. Веником. Старого домового. И как тебе не стыдно.

В бок печи прилетела бутылка. Проша благоразумно затих. Через минуту выглянул, девка сидела на лавке, опустив голову, от чего чёрные её волосы, длинные и густые, как смоль, закрывали лицо.

— Вилька, ну ты чего? — он осторожно приблизился. — Из-за настойки, да? Там ещё ж есть… Не горюнься. — Он тронул лапкой край поневы, грубой домотканой ткани, расшитой по подолу затейливыми узорами. И вспомнил, как два года назад она с лавки в неё впрыгивала.

""Молодая девчонка стояла на грубо обтёсанной лавке и, весело смеясь, примерялась, как половчее прыгнуть, чтобы попасть точно в широко раскрытую юбку-поневу, что держала старая ведьма. Обряд был старинным и очень важным, символизирующим переход из детства в юность, в пору невест.

Бабка Ясиня, державшая поневу, была лесной, хотя уже скорее болотной, ведьмой. Она приняла найденную упырями на болоте Вильфриду как внучку и нарекла девочку этим именем. Обряд перехода из детства в юность совершался в возрасте пятнадцати весен. Девчонка должна была прыгнуть в раскрытую поневу. Если она попадала точно в середину, то считалось, что она готова к замужеству.

Вилька, как звали её домашние, домовой да кикимора с упырём, задорно смеясь, запрыгнула в поневу с первой попытки. Ясиня поцеловала её в лоб.

— Ну вот и выросла, — сказала она. — Теперь уже не дитятя"".

— Бабку Ясиню вспомнила, — всхлипнула из-за завесы волос ведьма. — Расскажи мне про нее. Она мало говорила о себе."

"Ясиня померла месяц назад. Прошка и Гранька с Тишкой помогли Вильфриде собрать краду и проводить ту как положено. Но тоска до сих пор не покидала названную внучку лесной ведьмы.

— А что тут расскажешь, — Проша задумался, почесывая за ухом. — Я ж уже много годов тут один жил. Старая ведьма померла, изба в запустение пришла. Крыша прохудилась, стены покосились, окна затянуло паутиной. Я уже думал, всё, помру.

— А ты-то отчего? — перебила его молодая ягиня, откладывая в сторону недошитый рушник, взятый ей, чтобы занять руки, на котором красовался затейливый узор из разноцветных ниток.

— Что бабка учила, всё мимо пролетело, — домовой покачал головой. — Мы с домом вместе помираем, как только он разрушится, так и нас не станет. Ты слухать будешь или вопросы задавать? — даже осерчал он.

— Буду, буду, — примирительно сказала Вила.