Выждав для порядка ещё пару-тройку ударов.

— Нам предстоит важное и счастливое событие, брат. Мы станем свидетелями чуда, когда любовь двоих сближает целые страны и народы. Я не хочу начинать чуда с крови того, кто больше дурак, чем преступник.

Хару наконец опустил плеть и убрал-таки с лица волчий оскал, с каким полосовал убогого. Все степняки, и из ближней, и из дальней групп, дышали через раз, не слушая, а внимая словам вождя русов. Которые летели над толпами, как колокольный гул. Их подхватывали, переводили и передавали во все стороны.

— Я отпускаю тебя, степняк.

В честь праздника я даже оставлю тебе жизнь. Но помни сам и передай каждому… — в этой звонкой паузе дышать то́лпы перестали. — … Любой, кто нарушит клятвы, что мы с великим ханом дали друг другу, любой, кто с умыслом или по глупости совершит то, что нарушит данные нами слова, кто выставит этим нас лгунами и бесчестными мужами — умрёт.

Не знаю, думал ли кто-то из них об этом ранее. Старые воины — наверняка, молодые — возможно, горожане и торговцы — вряд ли. А вот теперь слышал, знал и обдумывал каждый. Понимая, что глупая драка, мелкая кража, любой пустяк между ними, не стоящий упоминания, и вправду был бы нарушением клятвы в дружбе и верности между их вождями.

Которые, как мудрые отцы, всегда отвечали за любой поступок своих сыновей, мудрых, к сожалению, очень не всегда. И понимание того, что один худой баран, украденный другим, мог не только сорвать торжество, но и привести оба народа к са́мому краю новой войны, свалилось на них неожиданно. Новое чувство причастности к великим событиям, к немыслимому масштабу, было пугающим. Потому что вместе с ним приходила ответственность за свои действия и слова. Пусть не ко всем, но уже ко многим. И это было кстати и вовремя.

— А ещё запомни: если ты не внимешь словам моим, то я порву тебя. Пополам. А потом верхнюю половину воткну в нижнюю. Только пока не решил, какой стороной в какую.

Здесь давление, раньше ощущавшееся едва ли не физически в голосе Чародея, подспало вместе с гипнотическим напором. И Хару даже фыркнул, поняв шутку первым. Донеслись и первые смешки от его воинов. Очень несмелые.

— И так, я повторю, будет с каждым.

Живи, жопоголовый!"

"Это слово из моей памяти понравилось Всеславу с первого раза, давно, и он явно ждал удобного случая использовать его. Этот же, подвернувшийся нежданно, да при таком скоплении народу, был — лучше и не придумать.

То́лпы, и степняков впереди, и наших за спиной и на городских стенах, взорвались хохотом. Смех помогал переключиться с тревожного ожидания непоправимого, что царило вокруг вот только что, но не вымывал из памяти слова князя, которые каждый из услышавших запомнил накрепко.