На них, на дубовых, грозился этот твой «кран» сделать таким, чтоб пять сотен поднимал за раз, — внимательно глядя на карту и «шагая» по ней очень импровизированным циркулем из расщеплённой и перевитой ниткой палочки, отозвался сын.

Восемь тонн выгрузить или перебросить на другое судно разом — это очень хорошо. Значит, новгородцы смогут раз в пять меньше на разгрузке-погрузке стоять, сперва тут, у нас, а там, глядишь, и по остальным крупным портам задумку переймут. Вон, стиралки-то переняли уже, в Европу и Скандинавию теперь десятками уходят. И, что удивительно, спрос не падает в тех краях.

Наши-то ушлые, Псковские-Новгородские, взяли по парочке, нехотя и лениво, на пробу, дескать, а потом стали сами такими приторговывать. Попроще, понятно, и ломались их поделки-подделки чаще гораздо, но они показали высокое коммерческое мастерство и изворотливость, восхитившие разозлившегося было Глеба: стали за небольшие деньги чинить свои стиралки, подрядив под это по одному плотнику почти в каждом крупном городе в своих краях. Схема, идеально работавшая тысячелетиями, как выяснилось: купить дешёвое барахло, а потом потратить ещё три-четыре его стоимости на починку или расходники. Но не сразу же, не одновременно. А это куда как подъёмнее, чем купить сразу хороший товар, но подороже."

"Пересчитав ещё раз маршруты, сын крепко задумался, чиркая свинцовым карандашом по бересте.

— Ну, как ты, бать, говоришь — не дороже денег. Санные да речные караваны с серебром часто гонять придётся, на охрану, на кормёжку, на ночлег тратиться. Но оно точно того стоит, — уверенно кивнул он. А я вспомнил ещё кое-что из той книжки, что из-за Лёшиного забора бубнила искусственно-интеллектуальная девка из смартфона.

— Гляди-ка, сын: ставим в Полоцке, здесь, в Киеве, да в том порту, что в устье Двины будет, и ещё, где надумаем, по теремку или даже острожку малому. Или покупаем, подумать надо, посчитать, ты лучше справишься. В каждый из них разом, одним большим обозом закидываем мешки с золотом. А на бересте или коже, да хоть бы и на медной табличке пишем: сто гривен, тысяча гривен, сто тысяч гривен. И печатью моей заверяем. Кто такую штуку в любой из острожков-теремков приносит — тому нашей волей столько и выдаётся, сколь написано было.

Дело не стоит, денег не ждёт неделями, как вон в распутицу, например, или когда лёд не крепок ещё. Золото в теремки те торговый люд сам приносит, чтоб на таблички сменять, а не тянуть через семь рек да девять во́локов. А запасы или излишки возят только наши дружинные, на которых нападать дураков почти нет. Что думаешь?

По разгоревшимся глазам Глеба было совершенно ясно: думал он много, очень много, напряжённо и во все стороны сразу. И схватывал влёт.