— Моя дорогая матушка притащила сюда двух-трех барышень, которые, по ее мнению, подходили мне. Их разговоры чуть не уморили меня. Одна из них давилась словами всякий раз, когда ей приходилось говорить об элементарных вещах, например, о том, что она шла или играла в мяч. И все потому, что она боялась ранить меня. Другая пищала что-то немыслимое, вроде: «О, так страшно потерять обе ноги! Я полагаю, что если бы была только одна… Я полагаю… А как ты надеваешь на нее башмаки?» И: «Правда, что ты жил среди варваров?»

Анна-Грета не могла удержаться от смеха. С легким оттенком отчаяния."

"— Анна-Грета, послушай! Семь лет я обходился без физической близости с женщиной. Я мог бы обойтись еще семь лет ради такого. Но мы с тобой хорошие товарищи, не так ли? Не принимать же всерьез твою брань насчет моей интеллигентности и мужской силы суждений? Потому что, если ты не выносишь меня…

Тут она разразилась протяжными рыданиями.

— Не люблю? Не выношу? Да я же вас так люблю, господин Вендель, как… я… Я могла бы умереть, чтобы дать вам немного радости в жизни. Но вы понимаете, это моя манера — швырять плохие слова в того, кого я особенно ценю.

— Я вполне это понимаю, — сказал растроганный Вендель. — А теперь закрой дверь, побудем немного одни!

Пока она поспешно выполняла его приказ, он доковылял до широкой кровати с балдахином. Анна-Грета, лихорадочно стаскивая через голову передник, остановилась и неуверенно спросила:

— Я должна?..

Вендель, который, собственно, не собирался заходить далеко так скоро, но хотел попытаться завоевать ее терпением и нежностью, спокойно ответил:

— Мне кажется, ты должна.

Потому что ни за что на свете он не хотел ее смутить. Анна-Грета просияла и моментально стянула с себя одежду. С чуть запоздавшим смущением она тотчас же забралась в постель и исчезла под одеялом так быстро, что он едва успел взглянуть на нее.

«Она так же непосредственна, как и те девчонки, — думал он с восторгом. — Но здесь у меня преимущество в том, что я могу с ней говорить. А также в том, что беседа занимательна и возбуждающа».

Удивительно скоро он заметил, что жил много лет как монах. Мысль о пышной наготе Анны-Греты под одеялом оказала на него отличное воздействие. Возбужденный и смущенный одновременно, он сидел к ней спиной и снимал с себя одежду.

— Не могу сказать, как я рад тому, что ты встретилась на моем пути, Анна-Грета, — хрипло пробормотал он. — Я верю, что мы заживем вместе прекрасной жизнью. Когда-то очень давно я мог шутить и жонглировать словами так, как делаешь ты. Затем я об этом забыл. Забыл на многие годы. Теперь я словно освободился из тюрьмы со стенами, сложенными из опасностей и забот. Господи, я впервые смотрю вперед, радуюсь жизни. Потому что ты мне доверяешь.