Услышав изустный приказ, герцог, к великому облегчению Ла Мотт-Пике, одумался и решил встать во главе своего дивизиона, выстроив его за собой в линию. Противнику, развернувшемуся, чтобы атаковать французский арьергард, пришлось замедлить маневр. Сражение продолжилось. С обеих сторон множилось число разбитых и лишившихся мачт кораблей, однако ни одна, ни другая сторона не смогла взять в плен ни одного корабля противника. С каждым выстрелом оживала надежда, что враг вот-вот потонет, но надежда не оправдывалась, и в семь часов вечера обе эскадры, подняв остатки парусов, поплыли в разные стороны.

К вечеру, когда стихли последние выстрелы, со всех сторон стали слышны крики раненых, которым отрезали раздробленные конечности или зашивали раны. Как объяснил Риву, если бы «Сент-Эспри», а следом за ним и отданный под команду герцога дивизион сразу бы исполнили трижды повторенный сигналами приказ адмирала, не дожидаясь команды устной, победа была бы полной. Но из-за нерешительности герцога возможность вклиниться между английскими кораблями и атаковать их на близком расстоянии была упущена. Шартр промедлил, а субординация и почтительное отношение к принцу крови, без сомнения, не позволило Ла Мотт-Пике заставить сего начинающего моряка и капитана беспрекословно исполнить приказ адмирала.

На рассвете следующего дня на северо-востоке, на расстоянии примерно шесть лье, показался остров Уэссан. Светало; с нескольких кораблей просигналили, что, получив многочисленные повреждения, им необходимо бросить якорь, дабы произвести ремонтные работы. В полдень состоялась церемония похорон погибших: зашитые в холст тела с привязанным к ногам ядром на глазах у всего экипажа опустили в море. Затем эскадра, подняв паруса, двинулась на юго-восток и шла в этом направлении до середины ночи, а далее взяла курс на север, намереваясь утром достигнуть узкого входа в гавань.

В течение дня Николя пытался привести в порядок собственные мысли. Ясно было одно: хотя, в сущности, он ничего не разглядел, он понимал, что стал свидетелем столкновения титанов и участвовал в битве, оставившей на его теле зримые следы. Враг оказался невидим, он являл собой тень, бесформенную массу, громыхавшую и исторгавшую пламя. Он не видел ни одного англичанина. Стрелял, но не знал в кого, не знал, достигли ли его пули цели. Словно гладиатор на арене, он испытал потрясение, однако душу его оно не затронуло. Вскоре к нему вновь вернулось спокойствие, однако тело, впервые подвергшееся подобному испытанию, продолжало страдать. Теперь он с еще большим восхищением взирал на д’Орвилье и офицеров, способных управлять хаосом, именуемым морским сражением.