Катя облегченно вздохнула.

Лора медленно стала подниматься по лестнице на второй этаж – к себе в спальню.

Катя прибавила звук телевизора.

– Мам! – закричала она. – Смотри, Козлик! Скорее! Господи, какой же у него дом!

Репортаж о профессоре Козлике шел из гостиной его дома – в распахнутое окно с колышущимися занавесями врывался ветерок, и позади блестело зеркало океана. Сухощавый и элегантный, профессор сидел в глубоком кресле и, поправляя очки, что-то рассказывал интервьюеру – роскошной молодой блондинке совсем не интеллектуального вида. Возле ног профессора вился золотистый ретривер, и блондинка кокетливо и с опаской гладила его шелковистую шерсть.

– Козлик, мам! Слышишь! Иди скорее! Смотри! – опять позвала Катерина.

Лора, не оборачиваясь, чуть качнулась на ступеньке и покрепче ухватилась за деревянные перила.

– Козлик-шмозлик, – пробормотала она и продолжила шаткое движение вверх. – Дом! Подумаешь, дом! Профессор! Говна пирога! Остались от Козлика рожки да ножки! – пьяно рассмеялась она и наконец скрылась в своей комнате.

– Это от тебя остались! – громко и зло выкрикнула Катька и отчего-то разревелась. – И скоро от меня останутся! – горько всхлипнула она.

Но Лора уже ее не слышала – она крепко спала и, наверное, видела во сне что-то хорошее. Из своей прежней жизни.

Женщины в периоды дефицита и изобилия

Происходило это действо примерно раз в месяц. Не чаще. Чаще мы бы просто не выдержали. Точнее, этого не вынес бы семейный бюджет – тонкий, звонкий и прозрачный. Не выдержали бы наши мужья и любовники. Не хватило бы наших скромных и тайных заначек. И главное – наших нервов.

Итак. Звонила Инеска и торжественно и почему-то шепотом объявляла:

– Сегодня. В час ночи! Как всегда.

Мы начинали нервно и бестолково суетиться, ронять на пол вещи, бить посуду и вообще страшно возбуждаться. Часов до одиннадцати перезванивались и перебрасывались короткими фразами: «Ну что? Как дела? И что вообще слышно?»

Ответы были такими же бестолковыми, как и вопросы.

Муж сидел перед телевизором и поглядывал на меня с легким пренебрежением и… какой-то жалостью. Так смотрят на слегка психически неполноценного родственника. Он уже все слышал, видел и понимал. Ему очень хотелось выпить чаю и улечься с книжкой или газетой в кровать. Но он отчетливо понимал: если он только намекнет… Только недовольно кашлянет или…

Короче, ему не поздоровится.

Не то чтобы он меня боялся! Просто в данном случае его недовольство было бы совсем, мягко говоря, неуместно. Он отлично понимал, что в ответ началась бы слезная истерика (хотя в общем-то я не истеричка!) и обвинение его во всех возможных и невозможных грехах. Потому что я – женщина! И имею право! Хотя бы – так. Так жалко. Так, честно говоря, унизительно и так…. сладко.