Только став старше, я задумалась, останусь ли я такой, какой была тогда. Является ли это первое осознание собственного «я» единственным истинным?

Я заканчиваю свою историю. Родителей я не видела много лет – со времени похорон бабушки. Я сблизилась с Тайлером, Ричардом и Тони. От них и других родственников я узнаю о продолжающейся драме на горе – о травмах, насилии, нарушенной преданности. Но теперь все это кажется мне страшно далеким, и это величайший подарок. Не знаю, станет ли наш разрыв постоянным или когда-нибудь я найду путь обратно, но в душе у меня покой.

Покой этот дался мне нелегко. Два года я провела, собирая все проступки отца, постоянно обновляя их список, словно воспоминания о каждой обиде, каждой реальной или воображаемой жестокости и проявлении безразличия оправдывают мое решение вычеркнуть его из своей жизни. Найдя себе оправдание, я думала, что мучительное чувство вины покинет меня и я снова смогу дышать.

Но оправдания не имеют власти над чувством вины. Гнев и ярость, направленные на других, никак не влияют на него, потому что вина с ними не связана. Вина – это страх перед собственным убожеством. Это чувство никак не связано с другими людьми.

Этот процесс обретения собственного «я» можно называть по-разному. Трансформация. Метаморфоза. Фальшь. Предательство.

Я избавилась от чувства вины, когда приняла собственное решение, без бесконечного переживания былых страданий, без сравнения чужих грехов и моих собственных. Без размышлений о моем отце. Я научилась принимать свои решения самостоятельно – не из-за него. Потому что это было нужно мне, а не потому, что он это заслужил.

Только так я могу любить его.

Когда отец был в моей жизни и боролся со мной за контроль над нею, я видела его глазами солдата сквозь туман войны. Я не могла вспомнить о нем ничего хорошего. Когда он вставал передо мной, величественный и негодующий, я не могла вспомнить, как в моем детстве он хохотал до слез, а очки его блестели. В его суровом присутствии я никогда не могла вспомнить, как раздвигались в улыбке его губы до того, как огонь уничтожил их, а на глазах выступали слезы. Я вспоминаю это только сейчас, когда нас разделяют тысячи миль и много лет.

Но то, что стоит между мной и моим отцом, это не просто время или расстояние. Это перемена во мне самой. Я больше не ребенок, которого воспитал отец. А он все еще отец, который воспитал свою дочь.

Если и был момент, когда пропасть между нами, прорубленная всеми печальными событиями двух десятилетий, стала слишком огромной, чтобы через нее можно было перекинуть мост, то это та зимняя ночь, когда я смотрела на свое отражение в зеркале ванной, не зная, что отец схватил изуродованными пальцами телефон и набрал номер брата. Диего, нож… События той ночи драматичны и страшны.