Когда заканчивался один сериал и нужно было найти другой, я ощущала странное чувство утраты, почти лишения.

Наступила весна, за ней лето. Наконец, когда лето перешло в осень, я обнаружила, что снова могу читать и сосредоточиваться на прочитанном. В моей голове появились разные мысли, не только гнев и самообвинения. Я вернулась к первой главе своей диссертации, которую написала почти два года назад в Гарварде. Я снова стала читать Юма, Руссо, Смита, Годвина, Уолстонкрафт и Милля. Я снова стала думать о семье. Эта головоломка оставалась непонятной и неразрешенной. Что делать человеку, когда его обязательства перед семьей вступают в конфликт с другими обязательствами – перед друзьями, обществом, самим собой?"

"Я начала изучать эту проблему. Я сузила вопрос, сделала его конкретным и научным. В конце концов я выбрала четыре интеллектуальных движения XIX века и изучила их отношение к вопросу семейных обязательств. Одним из таких движений стало мормонство. Я работала целый год. В конце года у меня появился черновой вариант диссертации «Семья, мораль и социология в англо-американской философии, 1813–1890».

Больше всего мне нравилась глава про мормонство. В детстве в воскресной школе меня учили, что вся история была подготовкой к мормонству: все события после смерти Христа были устроены Богом для того, чтобы сделать возможным тот момент, когда Джозеф Смит преклонит колени в Священной роще и Господь восстановит одну истинную церковь. Войны, миграции, природные катаклизмы – все это было лишь прелюдией к истории мормонов. А вот светские историки объединяли духовные течения, подобные мормонству, воедино.

В своей диссертации я дала другой взгляд на историю – не мормонский и не антимормонский, не духовный и не светский. Я не считаю мормонство главной целью человеческой истории, но и не отрицаю вклад этого духовного течения в решение важнейших вопросов эпохи. Я считаю мормонскую идеологию главой большой человеческой истории. Я не отделяю мормонов от остальной человеческой семьи, а соединяю всех воедино.

Я отправила черновик доктору Рансимену, и через несколько дней мы встретились в его кабинете. Он сидел за столом и с изумлением смотрел на меня.

– Некоторые части вашей диссертации очень хороши, – с улыбкой сказал он. – Буду удивлен, если вы не станете доктором.

Я вернулась домой с тяжелой рукописью под мышкой. Когда-то, еще в университете Бригама Янга, доктор Керри предложил нам задуматься над вопросом: «Кто пишет историю?» Тогда этот вопрос показался мне странным. Историк для меня был кем-то вроде собственного отца, больше пророком, чем человеком. Его представление о прошлом и будущем нельзя было оспаривать или подвергать сомнению. Теперь же прежние взгляды показались мне почти смешными.