Я встала и пошла в свою комнату. По дороге я остановилась, чтобы в последний раз взглянуть на отца. Он делал глубокий вдох, готовясь к очередной длинной проповеди.

– Это очень сурово, – сказала мне мама через двадцать минут.

Она пришла ко мне спросить, не одолжу ли я Эмили ботинки и пальто. Я протянула ей одежду и обувь, а потом из окна кухни смотрела, как Эмили скрывается из виду, прижатая рукой моего брата.

31. Трагедия превращается в фарс

За день до возвращения в Англию я проехала семь миль по горам, потом свернула на узкую проселочную дорогу и остановилась перед бледно-голубым домом. Машину я оставила за трейлером, почти таким же большим, как и сам дом. Я постучала. Мне открыла сестра.

Она стояла в дверях во фланелевой пижаме. На бедре она держала младенца. Две маленькие девочки держались за ее ноги. За ней стоял сынишка лет шести. Одри отступила, впуская меня, но движения ее были скованными, и она старалась не смотреть на меня. Со времени ее свадьбы мы очень мало общались.

Я вошла и тут же остановилась, увидев огромную дыру в линолеуме. Я обошла дыру и прошла на кухню. Там пахло мамиными маслами – береза, эвкалипт, равенсара.

Разговор не складывался. Одри не спрашивала меня про Англию и Кембридж. Она не представляла, какой стала моя жизнь, поэтому мы говорили о ней – о том, как пагубна для детей система публичных школ, как она учит детей сама, дома. Как и я, Одри никогда не ходила в школу. В семнадцать лет она попыталась сдать экзамен. Ей даже помогала наша двоюродная сестра Мисси, которая специально приехала из Солт-Лейк-Сити. Мисси занималась с Одри все лето, но в конце концов заявила, что ее знания на уровне четвертого-пятого класса и ни о каком экзамене и речи быть не может. Я закусила губу и посмотрела на ее дочку, которая протягивала мне рисунок. Какое образование она может получить от матери, у которой никакого образования не было?

Мы приготовили завтрак для детей, потом поиграли с ними в снегу. Мы пекли оладьи, смотрели детективы, делали браслеты из бусин. Мне показалось, что я прошла сквозь зеркало и прожила день из той жизни, которая могла бы стать моей, если бы я осталась на горе. Но я не осталась. Моя жизнь отличалась от жизни сестры. И я чувствовала, что нас больше ничто не связывает. Шли часы. Приближался вечер. Одри по-прежнему не чувствовала нашей близости и не хотела встречаться со мной глазами.

Я привезла ее детям игрушечный чайный сервиз. Когда они стали спорить из-за чайника, я отобрала у них игрушку. Старшая девочка напомнила мне, что ей уже пять лет. Она слишком большая, чтобы отбирать у нее игрушки.

– Если ты ведешь себя как ребенок, – сказала я, – то я и буду относиться к тебе как к ребенку.

Не знаю, почему я это сказала. Наверное, в тот момент я вспомнила Шона.