Окон в комнате не было, а дверей имелось аж три, и две из них вели в служебные помещения трактира. Тут, скорее всего, и сядет атаман!

Плотно отобедав и выпив полбутылки водки, «артельщик» сыто рыгнул и опять начал шататься по заведению. Видать, запамятовал спьяну, где нужник. Пришлось обслуге за руки выводить гостя на улицу. В дверях гуляка сунул половому гривенник и подмигнул:

– Знай мою щедрость! На триста рублев я нынче досок продал, во! Завтра опять приду. Часика в два.

– Будем рады, – с достоинством ответил парень и побежал выполнять очередной заказ.

Вечером Лыков сообщил свои наблюдения тифлисцам. Гайдуков тут же сказал:

– Знаем мы эту комнату. Там пластун не сядет.

– Почему?

– Двери, что ведут вовнутрь, неудобны для спасения. Через одну попадаешь в кухню, а оттудова путь только на площадь. А вторая вообще в тупик. Замучишься убегать.

– Значит, атаман с именинником сядут в чистой половине?

– Наверняка.

– Предлагаю вот что, Парамон Иванович. Я покажусь в трактире завтра, как и обещал. Сяду на прежнем месте…

– Если Безвуглый будет уже там, в чистую половину вас не пустят, – сразу перебил коллежского советника не имеющий чина.

– Да? Это чуть хуже, но не страшно. Окопаюсь в том зале, который ближе. И начну чудить: нужник искать, требовать чего-нибудь невозможного, хозяина брать на голос. Пусть компания в чистой комнате ко мне привыкнет. Полчаса на это уйдет. Опять же, ребята примут по чарке-другой, расслабятся…

– Ванька никогда не расслабляется, – снова перебил околоточный.

– Хоть чуток, мне хватит.

– Ага. А через полчаса мне придтить?

– Можно не одному, а с приятелем, – сказал Лыков.

 – Это и будет вся наша команда. Больше нельзя – спугнем.

– Втроем вас на одного атамана не хватит, не то что на шайку, – предостерег питерца Снитко. – Я два года назад арестовывал Безвуглого. Пятеро нас было.

– И как?

– Да плохо, вот как. Одному нашему он руку сломал, второму ребро.

– А вам? Простите мой вопрос, Петр Анисимович.

– Чего уж, – махнул рукой коллежский секретарь. – Мне зуб вышиб, господин полицмейстер, чай, помнит.

– Ладно еще никого не убил, – прошептал Ковалев.

Питерцу впервые сделалось не по себе.

А вдруг он не справится? Двадцать лет назад он никого не боялся. Но это по молодости. Как появились дети, начал дрейфить. Пару раз заметно для окружающих… Но перебарывал себя или потом отбывал вину чрезмерным риском. Последние лет десять Алексей Николаевич уже меньше ходил по лезвию, больше руководил. Иной раз нарочно лез в пекло, когда особо и не надо было, единственно с целью проверить себя. Так, чтобы или-или, он тебя либо ты его, не выпадало уже давненько.