И снова залезть в петлю, когда он подтвердит, что наши дела действительно плохи, что не зря я поднял всех на уши.

Умирать. Умирать. Умирать… каждую секунду неизвестности.

– Ты можешь встретить ее у трапа вместе со скорой.

– Я… а, может, не терять времени? Ну, изъять…

– Прекрати. Какой смысл тебя кромсать, пока мы даже толком не знаем, что с ней?

Я вскидываю взгляд на отца. Сколько он со мной здесь торчит?

– Пап… Я… не хотел стать твоим разочарованием.

– Ты не стал. Не думаю, что мог бы сильнее тобой гордиться… – батя сглатывает, и я все-таки плачу.

И снова дорога. На этот раз в аэропорт. И снова ожидание. Наверное, недолгое, все же когда скорая на летном поле, с формальностями не тянут, но… время – весьма относительная величина. Мне оно кажется вечностью.

– Дина! Дина… Скорее носилки! Осторожнее.

– Не кричи. Мне страшно плохо.

А я ее голос месяц не слышал… Падаю на колени. Времени на сантименты нет. Но нет сил обойтись без сантиментов.

– Не буду кричать. Я просто выпорю тебя, когда все закончится. Как ты могла допустить это? Как ты могла? Я же… – чувствую, что если не остановлюсь, то разрыдаюсь вслух как ребенок. – Ладно. Мы это потом обсудим, – закрываю двери скорой. – Лиля… кровь cito.

– Я ничего плохого не делала.

– Ты чуть себя не угробила! – я ору. В скорой кроме нас еще три человека…

– А тебе какое дело до этого?

Я открываю рот. Хватаю спертый воздух, как рыба… «Какое мне дело?» – хочется проорать. Но вместо крика с моих губ срывается всхлип. Еще, и еще один. Я реву как ребенок, вытирая нос гребаной маской. Реву так, как не плакал тысячу лет. Может, вообще никогда. Уткнувшись носом в обивку салона. И, может быть, правда слышу, а может, мне просто чудится за спиной ее удивленные… робкие… «Федя»… «Фед, ну, ты чего?».

– Я люблю, Дина. Я люблю… В-вот чего ты… я правда не знаю.

Следующие полтора часа нам не до разговоров. Дину обследуют. Я присутствую при всех процедурах. Но как же трудно сосредоточиться под ее пристальным, сдирающим кожу взглядом…

– Я ошиблась, да? – Дина откашливается. За последний месяц, похоже, она стала еще тоньше. Она кажется такой маленькой на большой больничной кровати. Такой чудовищно маленькой. Не сумев выдавить из себя ни звука, киваю. Я уже все сказал. А детали сейчас… ну, кому они, ей богу, нужны?

– Прости.

– Ты меня тоже. И пожалуйста, никогда… никуда больше не уходи, не дав мне объясниться.

– Куда ж я теперь уйду? – Дина шевелит рукой с воткнутой в нее капельницей.

– Да уж.

– Не злись. Я пила все-все свои лекарства.

– Вопрос, как тогда ты докатилась до такого…"

"– А это тебя, очевидно, Федор Алексеевич, спросить надо, – звучит за спиной отцовский голос. Не совсем понимая, что на это ответить, я молча наблюдаю за его приближением. А тот не спешит развивать тему. Пододвигает стул.