— Мечи кует?

— О, — Дезидерий закатил глаза, — мечи у него — заглядение, и легкие, и не ломаются. Князь наш Даниилом очень дорожит, не смотрит, что тот православной веры, хоть епископ на него и ворчит за это.

— А-а, — протянула Мадленка. — Так Даниил -русин? А стрелы он тоже делает?

— Он, все он, — подтвердил Дезидерий. — Я же говорю: кузнец, каких мало. И стрелы-то у него не простые, а такие, что с двадцати шагов доспехи насквозь бьют.

Мадленка побледнела, наморщила нос. «И человека тоже», — не удержавшись, подумала она.

— Что ж, дело хорошее, — степенно заметила она на слова Дезидерия.

Они пересекли двор, прошли череду полутемных зал, где толкалось множество самого разнообразного люда, поднялись по лестнице и оказались на женской половине замка, где сновали ловкие, уверенные, сдобные горничные и тонко пахло какими-то восточными благовониями. Мадленка чихнула.

У дверей им встретилась довольно молодая еще — лет двадцати четырех — дама в безвкусном платье из желтой парчи.

— А, привел, — протянула она и, взяв Мадленку за подбородок, развернула ее лицо к свету. — Экий заморыш! — весело воскликнула она.

 — Как птенец ощипанный.

— На себя лучше погляди, сударыня, — огрызнулась Мадленка, которой такое обращение очень не понравилось.

Дама тяжело задышала и покрылась свекольными пятнами.

— Что? — просипела она, разом утратив голос. — Да как ты смеешь, невежа!

— Я — шляхтич, — отрезала Мадленка, — и, слава богу, могу отличить благолепную внешность от образины, которую ныне имею несчастье лицезреть.

Дезидерий со смущенным видом кашлянул в кулак. У дамы же, теперь и вовсе малиновой, было в точности такое выражение лица, какое покойный дед Мадленки имел обыкновение называть «адским».

— Мария! — донесся из покоев ленивый голос. — Что там?"

"Дама повернулась к двери и тихим от бешенства голосом выдавила из себя несколько слов по-литовски, которые Мадленка не поняла, ибо вовсе не знала этого языка. Из покоев донесся серебристый смех.

— Все равно, веди его сюда, — велел голос. И Мадленка, не дожидаясь приглашения, шагнула через порог.

Ее обдала волна жара. В небольшой комнате вовсю горел камин, дрова полыхали и весело потрескивали, и отблески яркого пламени плясали на стенах, увешанных коврами.

В деревянном кресле полулежала женщина, лицо которой показалось Мадленке знакомым. Узкие руки вытянуты вдоль подлокотников, алое платье распустилось диковинным цветком, глаза полузакрыты. Ах да, — это же та самая, что давеча у князя Доминика порезалась мизерикордией, которую «Михал» предъявил в качестве трофея.

Мадленка почувствовала разочарование: мало того, что любовь князя оказалась неловка, она еще и некрасива.