Она уже собралась спрятать мизерикордию, когда к ней подскочил тот самый, с длинным лицом, что описал ей доспехи крестоносца."

"— Слушай, юноша, — заговорил он, волнуясь. — Сколько ты хочешь за этот нож? Я богат, я хорошо за него заплачу.

— Нисколько, — сказала Мадленка, недоуменно пожимая плечами. — Он не продается.

— Десять золотых флоринов! — крикнул пан. — А? Мадленка поглядела на него укоризненно.

— Говорят тебе, пан, не продается.

— Двадцать флоринов! Тридцать! Хорошо, пятьдесят. Пятьдесят, и кончено. По рукам, да?

Длиннолицый прямо трясся от возбуждения.

Мадленке даже стало жаль его.

— Эк тебя лихоманка-то схватила, — сказала она, прицокнув языком. — Да на что тебе этот нож? Я им, слава богу, никого резать не собираюсь.

— Двух моих братьев, — зашептал шляхтич, окончательно потерявший голову, — двух братьев моих окаянный Мейссен этим кинжалом порешил. Как они сошлись с ним в битве, так и разошлись. У них, у братьев моих, мечи были, а у Мейссена меч сломался. Так что ты думаешь — он мизерикордию с боку хвать и на них кинулся. Убил, обоих убил, и броня не помогла.

Зверь он, а не человек, и сердце у него было звериное, а я этот ножик хочу перед глазами всегда иметь, чтобы помнить, что и на него нашлась божественная управа. Слава богу, слава святым, он умер. Да будет благословен тот, кто поразил этого треклятого рыцаря!

Шляхтич закрыл лицо руками и разрыдался. Мадленке стало неловко. Она подняла голову и увидела Августа.

— Это я, — молвил он спокойно.

— Что? — живо спросил епископ, оборачиваясь к нему. — Что ты сказал?

— Это я убил его, — повторил Август.

 — Я сделал это.

Глава двенадцатая,

в которой появляется невиданный зверек

Все заговорили разом, и, как всегда бывает в подобных случаях, возникла полная неразбериха. Епископ Флориан издавал бессвязные восклицания; князь требовал объяснений; восторг, недоумение, изумление выражались в речах шляхтичей, а тот, что торговал только что у Мадленки мизерикордию, в порыве благодарности бросился перед юным воителем на колени и стал целовать его руки, орошая их слезами.

Август стоял с горделиво вскинутой головой и плотно сжатыми губами; рук у ошалевшего шляхтича, невнятно клявшегося в своей вечной преданности, не отнимал, и вообще всем своим видом словно бросал вызов присутствующим, в том числе и Мадленке.

Она жадно впилась взором в его лицо, но ничего, кроме упоения собственной удалью, на нем не видела. Даже если Август и впрямь напал на крестоносцев из засады, как утверждал рыцарь с солнцем на доспехах, совесть его была совершенно ничем не замутнена.

— Быть беде! — вскричал Флориан, воздевая руки.