Воровские глаза, бегающие, — и при мысли, что такому ничтожному созданию суждено покончить с ним, Боэмундом фон Мейссеном, крестоносец почувствовал, как гнев и обида закипают в его груди.

Он прикрыл глаза, но слушать это торжествующее чавканье было еще невыносимее, и тогда он снова поднял сумрачный взор на своего противника. Мадленка сделала судорожное движение, чтобы проглотить все, что было у нее во рту, и это удалось ей не сразу.

— Хочешь есть? — без обиняков спросила она. От такого пристального взгляда немудрено начать ежиться, подумалось ей. — Ну, не хочешь, как хочешь.

— Верни мне кинжал, — неожиданно сказал рыцарь.

— Чтобы ты меня зарезал? — фыркнула Мадленка. — Благодарю покорно, я не такой глупец.

Рыцарь закусил губу и прислонился затылком к дереву. Надо же, думала Мадленка, волосы светлые-светлые, а брови черные, и небольшая бородка, окаймляющая овал лица, — тоже. Линия яркого рта красивая, как у нашего причетника, года три назад помершего от чумы, и нос прямой, греческий. Ладный молодец, но наверняка негодяй, потому как крестоносец, а хуже крестоносца и вообразить себе трудно.

— Вор, — холодно сказал рыцарь.

— Может быть, — неожиданно легко согласилась Мадленка, подумав. — А ты, если я не ошибаюсь, солнце? Не чересчур ли для тебя?

— Я — комтур Боэмунд фон Мейссен, — спокойно проговорил синеглазый. — Это был мой отряд.

— Вижу, — отозвалась Мадленка, делая еще глоток из фляги. — Спасибо за хлеб и вино.

— Я тот, кто сжег Белый замок, — сказал рыцарь, и глаза его при этом сверкнули.

Мадленка скривилась и поковыряла ногтем указательного пальца в зубах. Хлеб и впрямь был чудо как хорош.

— Меня это не волнует, — заявила она.

 — Скажи, это случаем не твои люди третьего дня напали на настоятельницу монастыря святой Клары, мать Евлалию?

— На мать Евлалию? — удивился рыцарь. — Кузину покойной королевы Ядвиги?

Настал черед Мадленки удивиться.

— Даже так? А я и не знал. Скажи, это был не ты?

— Нет, — сказал рыцарь, подумав, — не я.

— Я так и думал, — мрачно заметила Мадленка. — Скажи, куда ведет эта дорога?

— Эта дорога, — усмехнувшись, заговорил рыцарь, — ведет в славную крепость Мариенбург, которую вы, жалкие люди, называете Мальборком.

— А, дьявол! — вырвалось у Мадленки. Для любого поляка той поры слова «Мальборк» и «смерть» значили примерно одно и то же. — Ты не врешь? А на другом конце что?

— Замок князя Доминика Диковского, — нехотя ответил рыцарь.

— И что ты там забыл? — спросила Мадленка неприязненно.

— Я вез выкуп за брата Филибера де Ланже, — объяснил рыцарь, — но подлые поляки напали на нас из засады. Лучше мне было умереть, чем снести такой позор.

От подобной наглости у Мадленки захватило дух.