Мадленку отпустили, напоследок пригрозив всякими страшными карами, и она удалилась с гордо поднятой головой, как победительница.

Мадленка не теряла времени даром; теперь, когда она определенно знала, что окаянная литвинка так или иначе причастна к гибели матери Евлалии и ее брата, она решила во что бы то ни стало раскрыть эту тайну до конца. Она шныряла по замку, неожиданно из замкнутой пугливой девушки превратившись в открытую, всем льстящую особу. Она втиралась в доверие, расспрашивала, искала, докапывалась до истины, действуя при всем при том с наибольшей осторожностью.

Впрочем, узнала она не так уж много.

Мать-настоятельница не имела столкновений ни с крестоносцами, ни с кем-либо еще. Она была одной из близких подруг матери князя Доминика и приходилась крестной его племяннику Августу. Во время болезни княгини Диковской мать Евлалия неотлучно находилась при ней и по просьбе умирающей приняла ее исповедь. Говорили, что кончина княгини весьма ее опечалила. Говорили также, что после смерти матери сам князь. Диковский был так подавлен, что даже собирался уйти в монастырь. Мадленке это было решительно непонятно; ведь Анджелика находилась здесь уже около года, и пусть даже она не сразу обратила на себя внимание Доминика, вряд ли она была из тех, кто с легкой душой отпускает в монахи возлюбленного.

Мадленка чувствовала, что разгадка таится где-то близко и, возможно, даже в этом противоречии, но нити рвались у нее в руках, фактов не хватало, а фантазия услужливо рисовала такие картины, от которых Мадленке становилось тошно. И потом, не обязательно Доминик стоял за Анджеликой; при том, что, кажется, ни один мужчина не способен был оставаться к ней равнодушен, преступником мог оказаться кто угодно.

Скажем, Петр из Познани командовал дружиной князя и мог легко организовать отряд, напавший на их караван; да вот только на него — какая незадача! — чары бесовской литвинки не действовали совсем, он малость даже презирал ее и не скрывал этого. А может, Мадленка ошибалась и во всем был виноват Август, бывший на поверку вовсе не таким простаком, каким он ей казался?

Август доставлял ей немало хлопот. Он метался между ненавистью и любовью. То он объявлял, что не сомневается, что Мадленка убила его мать, то униженно каялся и просил прощения.

Он и сам не знал, чего он хочет: то ли чтобы ее оправдали, то ли чтобы осудили и она во всем оказалась зависимой от его благородства. Он добивался от нее признания и клялся, что все ей простит; но Мадленка отказывалась от его снисхождения — ведь она не совершила ничего такого, за что могла бы просить прощения. Август не верил ей, но Мадленку это совершенно не

трогало. Если бы она могла, она бы вообще вычеркнула его из своей жизни — настолько он был ей безразличен.