Затем был вызван врач, человек по имени Януарий, смуглый и сдержанный, чтобы не сказать мрачный. Он извлекал мизерикордию из раны. Удар, по его словам, был нанесен с такой силой, какую трудно предполагать в женщине. Хрупкая Мадленка воспрянула духом, но проныра аббат напрочь уничтожил ее надежды.

— А если эта женщина, — сверкая взорами, вопросил он, — находилась в состоянии одержимости, что тогда? Могла ли она, как ты говоришь, пробить кинжалом насквозь грудную клетку с одного удара?

— Не исключено, — помедлив, согласился врач. — Одержимые бывают очень сильны.

Его милость, — он поклонился Доминику, — приказал мне наблюдать за Эдитой Безумной, и я помню, как она повалила двух солдат, которые ей встретились случайно во дворе во время ее обычной прогулки.

И Мадленку опять заставили отвечать на вопросы; только теперь они задавались с другой целью — доказать, что она обезумела при виде мертвых тел своих спутников. Повредившись в уме, переоделась она в мужское платье — поступок явно противоестественный, что бы она там ни говорила; далее, ее клятва мести за убитых тоже очень показательна, ибо вот тот ксендз Белецкий утверждает, что она была всегда кротка и отличалась истинно христианским смирением, а месть для христианина запретна.

Безумием ее объясняются и стрелы, которые она якобы нашла, и четки покойной настоятельницы, которые она будто бы узнала. В помрачении рассудка она убила самозванку — скорее всего бродяжку, видевшую расправу над спутниками Мадленки и захотевшую извлечь из своего знания выгоду.

И после того, как оная Мадленка избавилась от несчастной и в припадке ярости искромсала ей лицо -поступок явно больного человека, — явилась светлейшая княгиня, застав таким образом ее на месте преступления, и помешанная также с ней разделалась.

— Мы не виним тебя ни в чем, — рокотал епископ, отечески поглядывая на совершенно раздавленную девушку, — мы все помним об Эдите Безумной, которая нашла приют здесь, в замке, и которая тоже потеряла рассудок, когда нечестивые крестоносцы предали огню и мечу жителей Белого замка.

По лицам присутствующих, по тому, как оживились зрители, Мадленка поняла, что новая версия пришлась им весьма по вкусу.

— Нет, отче, — холодно уронила она, — уверяю вас, вы на ложном пути. Я не сумасшедшая; я виновата лишь в том, что не видела того, что могла видеть, и видела то, чего должна была не видеть никогда.

На это епископ отвечал, что ни один безумный еще не признавал себя безумным и что на основании только ее слов они не могут вынести своего решения. Мадленка, сознавая в глубине души, что он прав, замкнулась в себе и угрюмо покорилась судьбе.

Отныне ее пытались подловить на том, что она сумасшедшая.